Жена для Северного Варвара.

      А дальше был кошмар. Переплетение тел, ставшее яростным поединком без правил. Тяжёлое дыхание Ричарда, перемежаемое низкими стонами, которые он уже не пытался сдерживать. И всё время — этот взгляд.       Рокэ смотрел на Марианну. Не украдкой, а прямо, вызывающе, бросая ей вызов через затылок Ричарда. В чём заключался вызов, он и сам толком не понимал. Что они делили? Право стоять в этой комнате? Право на внимание Ричарда? Или, может, она была тем зеркалом, в котором он с ужасом видел самого себя — ещё одного слугу, ещё один инструмент в коллекции этого человека? Тревожная мысль мелькнула, как холодная игла: а не делим ли мы его самого? Не по кускам, а по ролям. Она — телохранитель, молчаливое орудие. Он — трофей, супруг, объект страсти. Были ли эти роли вообще совместимы?       Чтобы выдержать, чтобы не сломаться от абсурда и стыда, он прибег к старому грязному трюку. Закрыв глаза на долю секунды, он представил под собой не тёплое мускулистое тело мужчины, а то самое, увиденное днём у повозки. Бледную сильную спину, округлости груди, тонкую талию. Тело Марианны. И его собственное тело, обманутое фантазией и химией прошлого вечера, откликнулось с новой, почти болезненной силой. Он двигался резче, глубже, как будто пытался доказать этому воображаемому образу, доказать ей, стоящей у стены, что он… Что? Что он мужчина? Что он может быть лучше? Сильнее?       Её присутствие, как и в прошлый раз, делало процесс невыносимо пикантным. Было в этом что-то от осквернения, от публичного акта, но без осуждения в глазах зрителя. Её бесстрастность была хуже любого похота или отвращения — она обесценивала всё происходящее, сводя его к уровню шума или смены погоды. И эта самая бесстрастность, эта тайна, окутывавшая её прошлое с Ричардом (а Рокэ теперь был почти уверен, что прошлое было), будоражила сильнее любого афродизиака. Что она видела? Что знала? Какой он, Ричард, был с ней? Нежным? Требовательным? Таким же одержимым? Эта неразгаданность придавала каждому движению Рокэ оттенок мстительного, бессильного любопытства.       Он старался изо всех сил. Не для удовольствия — оно было вторичным, призрачным, тонущим в море стыда и гнева. Он старался для доказательства. Себе? Ричарду? Ей? Он не знал. Он знал только, что должен быть идеальным. Неистовым. Неотразимым. Чтобы этот немой свидетель не смог мысленно сравнить его с кем-то ещё (с собой?) и найти его недостаточным. Чтобы Ричард, теряющий голову под его напором, забыл, что в комнате есть кто-то, кроме них двоих. Чтобы стереть, хотя бы на миг, само её существование.       И всё время он ловил себя на том, что ищет на её лице хоть какую-то реакцию. Сжатие губ. Вспыхнувший румянец. Моргание. Любой признак того, что это зрелище её трогает. Но лицо её оставалось маской. И эта маска становилась его главным противником, мишенью для его ярости и его похоти. Он вгонял себя в Ричарда с такой силой, что тот вскрикнул, впиваясь пальцами ему в плечи, но Рокэ уже почти не слышал его. Он видел только её. И в его голове крутилась одна, единственная, безумная мысль: «Смотри. Смотри, как он мой. Как он хочет именно меня. Забудь, что было до. Забудь, что ты когда-либо была здесь на моём месте».       Но место у стены оставалось занятым. И её глаза, пустые и всевидящие, не отводились. Они фиксировали каждый его рывок, каждый стон Ричарда, каждый вздох отчаяния, который Рокэ давил у себя в горле. Она была не зрителем. Она была протоколом. Немой летописью их падения. И ни его ярость, ни его искусственная страсть не могли заставить эту летопись замолчать.

Деревня у брода. Утро.

      Утро пробивалось сквозь щели в ставнях тусклыми, стылыми полосами. Рокэ проснулся, и первым, что накрыло его с головой, был не запах чужого постоялого двора и не тепло тела, прижатого к его спине. Это был стыд.       Густой, кислый, удушающий. Не перед Ричардом — тот спал, уткнувшись носом ему в лопатку, его дыхание было ровным. Не перед Марианной — она стояла на своём посту, её профиль в полумраке казался вырезанным из тёмного дерева. Это был стыд перед самим собой. Перед тем, кем он был раньше, и тем, во что превращался сейчас.       Он, Рокэ Алва, герцог Кэналлоа, Первый маршал Талига, «Ворон», перед лицом которого трепетали армии… занимался какой-то откровенной, жалкой ерундой.       Соревновался. С кем? С молчаливой служанкой-телохранителем. В чём? В непонятном, идиотском состязании за… что? Внимание? Одобрение? Место подле безумного юнца, которого Рокэ должен был ненавидеть всеми фибрами души? Он ревновал. Ревновал. К человеку, который заточил его в позорный брак, чью кровь он пролил и чья одержимость грозила уничтожить всё, что ему было дорого. Это было не просто падение. Это была карикатура на падение.       Инициировал близость. Сам. Добровольно. Когда можно было просто лечь и сделать вид, что спит. Когда можно было сослаться на усталость, на холод, на что угодно. Он сам сказал: «голова не болит». Он сам пригласил этот кошмар.       И самое позорное — его тело. Оно откликнулось. Безо всяких устриц, без химического принуждения. Оно откликнулось на прикосновения, на давление, на сам факт этого извращённого действа. На присутствие её. Он возбудился, глядя на бесстрастное лицо женщины у стены, воображая её тело под собой. Что с ним стало? Это уже был не просто воин, попавший в плен. Это было нечто иное, сломленное и запутавшееся в собственных обломках.       В его голове прокручивалась циничная, отвратительная аналогия: он попал в дурной, похабный цирк. Его заставили выступать в унизительном номере. И вместо того, чтобы сломать клетку, сбежать при первой возможности, он… он взял билет на второй сеанс. Более того, он вышел на арену и начал стараться. Яростно, отчаянно стараться, чтобы его номер был самым зрелищным. Ради чего? Ради взгляда дрессировщика? Ради молчаливого одобрения другого пленника, стоявшего у края манежа?       Он осторожно, стараясь не разбудить Ричарда, высвободился из его объятий. Сел на краю кровати, спиной к комнате. Он чувствовал на себе взгляд. Не Ричарда. Марианны. Он знал, что она наблюдает. И сейчас этот взгляд жёг его, как раскалённое железо. Он представлял, что она видит: не герцога, не воина. Видит жалкого, запутавшегося мужчину средних лет, который ночью яростно трахал её хозяина, а утром не может поднять глаз от стыда.       Рокэ сжал кулаки так, что кости затрещали. В груди бушевало что-то невыразимое: смесь ярости, унижения и пугающей, леденящей пустоты. Он проигрывал войну. Не Ричарду. Самому себе. С каждым днём, с каждым таким «вторым сеансом» граница между тем, кем он был, и тем, кем его пытались сделать, стиралась. И самое страшное было в том, что стирал он её своими же руками. Своими собственными предательскими решениями.       Он поднялся, прошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой. Вода не смыла ни стыда, ни горечи. В зеркале, тусклом и потрескавшемся, на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с запавшими глазами. В этих глазах он больше не видел отблеска былой силы. Он видел только смущение, усталость и тлеющий, беспомощный вопрос: «Кто ты? И до чего ты ещё дойдёшь, лишь бы не чувствовать этой пустоты?»       За его спиной Ричард пошевелился и потянулся, издавая довольный звук.       — Доброе утро, — прозвучал его сонный, тёплый голос.       Рокэ не обернулся. Он просто кивнул своему отражению в зеркале, как бы подтверждая самый страшный приговор. Приговор самому себе.

Дорога. Следующие дни.

      Путь на юг превратился в тягостную, растянутую пытку. Не из-за дорог — они стали чуть лучше, мороз сковал грязь. И не из-за погоды — стояли холодные, но ясные дни. Пыткой была тишина в карете.       Рокэ почти не разговаривал. Он отвечал на прямые вопросы Ричарда о маршруте односложно, а чаще просто кивал или отрицательно мотал головой. Он уткнулся в окно, но взгляд его был пустым, устремлённым вглубь себя, в тот омут стыда и саморазрушения, который открылся ему тем утром. Каждый кивок, каждый вздох, каждое движение Ричарда рядом — всё напоминало ему о его собственном падении.       Ричард сначала пытался заполнить молчание. Говорил о видах за окном, о планах на обустройство Кэналлоа, даже о безобидных воспоминаниях из детства в Агарисе. Но получал в ответ лишь ледяную стену. Постепенно и он замолчал. Но его молчание было другим — не опустошённым, а выжидающим, наблюдающим. Он не злился. Он, казалось, изучал Рокэ, как сложную карту местности, пытаясь понять, где теперь пролегают новые границы, после той ночи и последовавшего за ней утреннего коллапса.       Единственным звуком, кроме стука колёс, было тихое поскрипывание кожаного ремня. На второй день Рокэ, не в силах выносить эту тишину и собственные мысли, потребовал у Хуана свой походный набор для ухода за оружием. Теперь он часами сидел, натирая и без того безупречный клинок своей шпаги, разбирая и собирая механизм пистолета, шлифуя пряжку на ремне. Это были механические, отточенные движения, не требовавшие мысли. Они давали иллюзию контроля, порядка. Ричард наблюдал и за этим, не комментируя.       Вечера в постоялых дворах проходили по одной схеме. Ужин в гробовой тишине. Подъём в комнату. Ричард спрашивал: «Болит ли голова?» Рокэ, не глядя на него, отвечал: «Болит». Ричард кивал, не настаивая. Они ложились спать, разделённые сантиметрами пустоты на кровати, под охраной Марианны или капитана. Никаких разговоров. Никаких прикосновений. Ричард не пытался даже обнять его.       Казалось, они достигли нового, ледяного равновесия. Рокэ отступил в свою крепость молчания и стыда. Ричард осаждал её не штурмом, а блокадой — терпеливой, безжалостной. Он ждал. Будто понимал, что любое давление сейчас сломает хрупкую конструкцию окончательно, и вместо сломленного, но живого супруга он получит пустую, бесполезную оболочку.       Но даже в этой блокаде были свои вылазки. Однажды вечером, когда Рокэ, как обычно, скрипел ремнём у камина, Ричард, не отрываясь от книги, сказал тихо, но чётко:       — Завтра пересечём формальную границу Кэналлоа. К вечеру должны быть около первых деревень.       Рокэ не ответил. Но его пальцы на миг замерли на коже. Потом движение возобновилось, ещё более яростное.       Другой раз, когда они проезжали мимо замерзшего озера, Ричард вдруг произнёс:       — Лёд ещё тонкий. Похоже на то, что было на прудах в Лаик, помнишь? Мы там с тобой… — он запнулся и поправился, — я читал в отчётах о твоей учёбе, что вы там тренировались зимние переходы.       Это был тонкий, почти невидимый крючок. Попытка зацепить общее, пусть и призрачное, воспоминание. Рокэ лишь отвернулся к окну, но его затылок и плечи напряглись так, что это было видно даже сквозь одежду.       Тем временем пейзаж за окном постепенно менялся. Знакомые холмы и леса северного Надора сменились более плоскими, открытыми равнинами. Воздух стал влажнее, с запахом далёкого моря и… чего-то ещё. Того самого, о чём писал в письме Лионель. Не катастрофического пока, но едва уловимого — запах промозглой сырости, сладковатого тления, смешанного с холодом. Это уже не был запах здоровой зимней земли. Это был запах болезни.       И чем ближе они подъезжали к Кэналлоа, тем явственнее становилась эта перемена. Даже сквозь своё оцепенение Рокэ начал её замечать. Деревья стояли голые не только от зимы — с них опала кора, стволы были покрыты странным серым лишайником. Птиц почти не было видно. Попадавшиеся по дороге крестьяне шли, сгорбившись, лица скрыты от ветра, но и от чего-то другого. Их взгляды, брошенные на карету с чужими гербами, были не просто настороженными — они были пустыми, истощёнными.       Катастрофа переставала быть абстрактным понятием из писем. Она становилась осязаемой, въедающейся в лёгкие с каждым вдохом. И это, возможно, было единственным, что могло пробить ледяной панцирь Рокэ сильнее, чем его собственный стыд. Потому что это была уже не его личная трагедия. Это была гибель его дома. И он вёз к этому дому в качестве «спасителя» того, кто, быть может, и был причиной этого ада. И себя — сломленного, запутавшегося, не понимающего, как теперь смотреть в глаза своим умирающим людям.

Кэналлоа, пограничный трактир «Последняя миля». Вечер.

      Запах был уже везде. Он пропитал деревянные стены трактира, еду, даже вино имело странный металлический привкус. Это не был просто запах тлена. Это был запах нарушенного порядка, как если бы сама земля исторгала из себя предсмертный пот.       В их комнате, самой лучшей, но всё равно убогой и пропахшей этой скверной, стояла та же ледяная тишина. Рокэ стоял у окна, глядя в чёрную, беззвёздную тьму, за которой лежали его земли. Его земли, которые стонали.       Ричард сидел на краю кровати, наблюдая за ним. Он наблюдал уже несколько дней. Молчал несколько дней. Но терпение, даже его, каменное, подходило к концу. Завтра они уже будут в эпицентре. Ему нужен был не просто молчаливый попутчик. Ему нужен был союзник. Или, на худой конец, понимание.       — Рокэ, — его голос прозвучал в тишине негромко, но твёрдо. Рокэ не обернулся. — Это не может продолжаться вечно.       Никакой реакции. Только плечи у окна стали чуть более жёсткими.       — Я не понимаю, — продолжал Ричард, и в его голосе впервые за эти дни прозвучала не расчётливость, а искреннее, почти болезненное недоумение. — После той ночи… я думал… — он запнулся, подбирая слова. — Я сделал что-то не так? Я тебя… напугал? Обидел? Сделал больно? Я был небрежен?       Он перечислял это как возможные технические ошибки, которые можно исправить в следующем подходе. Это было невыносимо.       Рокэ наконец повернулся. Его лицо в тусклом свете масляной лампы было измождённым и холодным.       — Ты спрашиваешь о боли? — его голос был хриплым от долгого молчания. — О физической?       — О любой, — отчеканил Ричард. — Я не хочу причинять тебе боль. Ни в каком виде. Ты знаешь это.       Рокэ рассмеялся. Коротко, сухо, без единой ноты веселья.       — Знаю. Ты хочешь моего… блага. Моего «исправления», — он сделал шаг от окна. — Так вот, нет. Ты не сделал больно. Не был небрежен. Всё было… технически безупречно. Как по учебнику, который ты наверняка выучил.       — Тогда что? — в голосе Ричарда прорвалось раздражение. Он не любил нерешённых задач. — Почему эта стена? Почему ты отступил?       Рокэ остановился в двух шагах от него. Его глаза горели в полумраке.       — Потому что я отступил от себя самого, Ричард. Понял? Не от тебя. От себя. Я смотрю, во что превращаюсь здесь, в этой карете, в твоей постели, и мне… стыдно. Мне стыдно за то, что я ревную. Мне стыдно, что я соревнуюсь с твоей молчаливой тенью у стены. Мне стыдно, что моё тело откликается на этот цирк. Я инициировал это! Я! Зная, к чему это ведёт. Зная, кто ты. Что ты сделал. И что ты продолжаешь делать.       Он выдохнул, и дыхание его сбилось.       — Ты спрашиваешь, не причинил ли ты боли? Ты разбиваешь меня на куски, Ричард. Не насилием. Не жестокостью. Ты делаешь это своей… своей чёртовой заботой! Своей верой в эту идиотскую сказку про нас! И самое ужасное, что я начинаю в ней жить! По твоим правилам! И каждый раз, подчиняясь им, я теряю ещё кусок себя. И после этого ты спрашиваешь, не больно ли мне?       Ричард слушал, не перебивая. Его лицо, обычно столь уверенное, отражало лишь сосредоточенное внимание, как если бы он слушал лекцию о сложном военном манёвре. Когда Рокэ закончил, в комнате повисла тишина, густая от выплеснутой боли и запаха тления, пробивающегося снаружи.       Потом Ричард встал. Не резко. Медленно, как человек, принимающий важное решение. Он подошёл к кровати, где Рокэ сидел, ссутулившись, будто после тяжёлого удара, и сел рядом. Не спрашивая разрешения, он обнял его за плечи, притянул к себе и мягко поцеловал в макушку — жест странно отеческий, почти нежный.       Рокэ вздрогнул, но не оттолкнул. В нём не было сил на новое сопротивление. В этом прикосновении не было требовательной страсти прошлых ночей — лишь тёплое, устойчивое давление, словно Ричард пытался скрепить его распадающиеся части.       — Ты не теряешь себя, — тихо, но очень чётко проговорил Ричард, его губы шевелились у самого виска Рокэ. — Ты такой же. Цельный. Все те же твои мысли, твой гнев, твоя честь — они здесь. Просто теперь они… рядом со мной. И это нормально, что тело откликается. На заботу. На ласку. Это нормальная, здоровая реакция здорового человека.       Его рука медленно, ритмично гладила Рокэ по спине, как укрощают взмыленного коня.       — Отсутствие всякой реакции… это означало бы, что ты законченный психопат. А ты не психопат, Рокэ. Ты живой. И я рад, что ты живой. Что ты можешь чувствовать.       Логика была чудовищная, извращённая, но в неё так отчаянно хотелось поверить. Рокэ чувствовал, как ледяная скорлупа внутри, та, что сжимала его горло и грудную клетку, начала давать трещины. Не от тепла — от истощения. От потребности в хоть каком-то оправдании. «Он прав?» — пронеслось в голове. — «Моё тело просто здоровое. Оно откликается на… на ласку. На хорошее отношение». Мысль о том, что происходящее можно назвать «хорошим отношением», вызвала судорожный спазм, но Ричард почувствовал его и лишь сильнее прижал к себе, его пальцы нашли напряжённые мышцы у основания шеи и начали их осторожно разминать. Это было… приятно. Чёрт возьми, это было невыносимо приятно после дней ледяного одиночества. Невиданная слабость накрыла его, и он почти, почти издал тот унизительный, довольный звук, который рождается глубоко в груди у кота, когда ему чешут за ухом.       Он наклонил голову, поддаваясь ладони. «Просто реакция здорового тела», — убеждал он себя. — «Я просто накрутил себя. Эта ревность… глупая фантазия. Марианна — просто инструмент. Стражник. Ничего больше».       Именно в этот момент, в коконе ложного успокоения, он и совершил ошибку. Он почувствовал, что хочет подтверждения. Хочет, чтобы Ричард окончательно развеял его сомнения, чтобы утро было чистым, а его стыд — всего лишь игрой разгорячённого воображения.       — Ричард, — его собственный голос прозвучал приглушённо, почти сонно. — Чтобы я успокоился… Скажи. Между тобой и Марианной… ничего нет? Никогда не было?       Рука на его спине замерла на долю секунды. Слишком долгую. Потом движение возобновилось, но в нём уже не было прежней плавной уверенности.       — Сейчас — ничего нет, — прозвучал ответ. Голос Ричарда был ровным, но в нём появилась та самая, едва уловимая уклончивость, которую Рокэ научился слышать за долгие дни молчаливого наблюдения.       Лёд, только что начавший таять, вновь сомкнулся в груди Рокэ с такой силой, что перехватило дыхание. Он медленно выпрямился, высвобождаясь из объятий.       — «Сейчас» ничего нет, — повторил он, и каждый звук давался ему с усилием. — А что… было? Что было, Ричард?       Ричард отвел взгляд. Он смотрел на пылающие угли в камине, а не на него.       — Прошлое должно оставаться в прошлом. Это не имеет значения. Сейчас между нами ничего нет. Только долг и верность.       Этого было достаточно. Слишком достаточно. Ричард не солгал. Он не сказал «ничего не было». Он сказал — «сейчас ничего». И это «прошлое», которое «не имеет значения», обрело в уме Рокэ чёткие, отвратительные формы. Всё встало на свои места. Её уверенность в спальне. Его равнодушие к её нагому телу — не потому что он не интересуется женщинами, а потому что он это тело давно знает. Его странная, чрезмерная забота о ней после переправы.       Ярость, которая поднялась в нём, была столь всепоглощающей, что на миг вытеснила даже стыд. Она была чистой, почти святой в своей простоте.       — Больной ты ублюдок, — прошипел Рокэ, и его голос дрожал не от страха, а от бешенства. Он встал, отшатнувшись от кровати, как от заразы. — Ты позвал свою бывшую любовницу смотреть на нашу брачную ночь? Чтобы она смотрела? Это что за… извращение? Это твоя идея «близости»? Твоя идея «союза»?       Он бросил взгляд на Марианну. Она стояла, как и всегда, у стены. Её лицо было всё тем же каменным изваянием. Но теперь в этой бесстрастности Рокэ видел не просто службу. Он видел знание. Участие. Возможно, насмешку.       — Убери её, — сказал он, обращаясь к Ричарду, но глядя прямо на неё. Каждое слово было как удар ножом. — Убери её отсюда. Немедленно. Позови капитана. Сейчас же. Уж лучше он. Лучше сто раз он, чем… это.       Ричард поднялся с кровати. На его лице не было ни смущения, ни раскаяния. Было лишь холодное раздражение, как у человека, чей сложный, но логичный план кто-то грубо ломает нелепой истерикой.       — Рокэ, ты не понимаешь…       — Я понимаю всё! — крикнул Рокэ. — Позови. Капитана. Или я этой ночью не закрою глаз. И ты тоже. Клянусь.       Он видел, как в глазах Ричарда мелькает расчёт. Взвешивание. Ричард ненавидел менять решения. Ненавидел, когда его вынуждают. Но он также ненавидел беспорядок. А Рокэ в таком состоянии был воплощением беспорядка.       Медленно, не отрывая от него тяжёлого взгляда, Ричард кивнул.       — Хорошо. Как хочешь, — он повернулся к двери. — Марианна, ступай. Отдохни. Попроси капитана де Ланжа заступить на пост.       Марианна, не изменившись в лице, отдала едва заметный кивок. Её взгляд на миг скользнул по Рокэ — в нём не было ни злорадства, ни обиды. Было… что-то вроде холодного понимания. Потом она развернулась и бесшумно вышла из комнаты, оставив за собой лишь лёгкий след своего присутствия и тяжёлую, гнетущую тайну.       Когда дверь закрылась, Рокэ снова почувствовал себя опустошённым. Он выиграл эту битву. Он изгнал её. Но война была далеко не окончена. Теперь он остался наедине с Ричардом и капитаном де Ланжем. И с знанием, что его муж, его тюремщик, его навязчивый поклонник способен на такие изощрённые, тихие унижения, перед которыми даже присутствие другого мужчины-стража казалось почти милосердием.