Жена для Северного Варвара.

Утро в «У Святого Гвидо».

      Серый свет пробивался сквозь замерзшее окно. Рокэ проснулся от ощущения тепла и… движения рядом. Он открыл глаза и увидел лицо Ричарда в сантиметрах от своего. Юноша уже проснулся и смотрел на него тем внимательным, изучающим взглядом, который всегда предшествовал какому-то решению. Прежде чем Рокэ успел что-то сообразить или отшатнуться, Ричард наклонился и коснулся его губ своими.       Поцелуй был мягким, быстрым, пробным — как будто проверял прочность лёгкого льда на луже. Но для Рокэ это было как удар током. Не от прикосновения (вчера было куда больше), а от его внезапности, от этой… бытовой наглости. От того, что Ричард позволил себе это, просто проснувшись, не спрашивая, не готовя почву.       Рокэ резко дёрнул головой назад, почти ударившись о спинку кровати. Его рука инстинктивно поднялась, чтобы оттолкнуть, но застыла в воздухе. Глаза метнули в сторону угла, где обычно стояла Марианна.       На тахте у стены, накинув на себя плащ, спала та самая охранница. Её лицо, лишённое обычной каменной маски, казалось удивительно молодым и усталым. На смену ей у двери стоял капитан де Ланж, невозмутимо глядящий в пространство, делая вид, что не замечает ничего.       — Она сменилась на рассвете, — тихо сказал Ричард, следуя за его взглядом. — Людям нужно спать, — в его голосе не было ни смущения из-за поцелуя, ни оправданий. Он сел на кровати и потянулся. — Вставай. Нужно выезжать.       Общая зала была полна шума и гула низких голосов, звона кружек, запаха жареного сала и кислого пива. Их усадили за стол в углу, отгороженный от основного пространства высокой спинкой скамьи и горшком с увядшим папоротником. Капитан де Ланж и ещё двое стражников встали по периметру, создавая незримый, но ощутимый барьер.       На столе появилась простая, но обильная еда: дымящаяся овсяная каша с салом, грубый хлеб, сыр и кружки горячего горького напитка, смутно напоминающего кофе. Ричард развернул на столе походную карту, прижав её углы солонкой, перечницей и хлебной ковригой.       — Мост у брода Святого Элигия, — ткнул он пальцем в точку, обозначенную условным значком. — Гонец, которого я посылал на разведку на рассвете, говорит, что опоры подмыты. Проехать можно, но рисковать каретой не стоит.       Рокэ, отломив кусок хлеба, наклонился над картой. Его взгляд стал острым, профессиональным — взглядом маршала, а не пленника или «супруги».       — Объезд, — сказал он, не глядя на Ричарда, водя пальцем по извилистой линии дороги. — Через старую лесную дорогу. Добавит полдня, но она проходит по возвышенности. Грунт должен быть твёрже.       — Лесная дорога отмечена здесь пунктиром, — парировал Ричард, его палец лег рядом. — Это значит, она могла зарости или развалиться. Мы потеряем больше, чем полдня, если застрянем там с обозом.       — А на размытом мосту мы потеряем всё, включая карету и, возможно, пару лошадей, — отозвался Рокэ, отпивая из кружки и морщась от горечи. — Гонец твой видел, что опоры подмыты. Он не видел, насколько. И не видел, что под ними. Если там промоина… — он сделал резкий, рубящий жест ребром ладони над картой.       Ричард нахмурился, изучая карту. Он не спорил ради спора. Он впитывал аргументы, его ум работал видимо, сопоставляя риски.       — Тогда есть третий вариант, — сказал он тише, наклонившись так, что их головы почти соприкоснулись над пергаментом. — Мы не объезжаем, а переправляемся вброд. Не здесь, а чуть выше по течению, где река мельче и шире. Разгружаем карету, перевозим вещи на лошадях, карету проводим вручную или на упряжке вплавь на длинных вожжах. Это риск для кареты, но не для людей. И это займёт часа три, не больше.       Рокэ задумался, медленно разжёвывая хлеб. Он мысленно прикидывал ширину реки по карте, вспоминая тип берегов в этих местах.       — Если дно каменистое, а не илистое… и если у тебя есть достаточно верёвок и люди, умеющие плавать с лошадьми… — он выдохнул, кивнув. — Это вариант. Более рискованный, чем мой, но быстрее, чем твой.       — Значит, решаем на месте, — заключил Ричард, сворачивая карту. — Отправляем разведку вперёд: одну пару на мост, оценить ущерб, другую — найти брод и проверить дно. По их докладу выберем.       — Логично, — согласился Рокэ, и в его голосе не было ни капли прежнего яда, только усталая деловитость.       Это был странный танец. Без злости, без попыток уязвить. Почти как в былые времена, когда он обсуждал манёвры с другими офицерами. Только тогда он был первым маршалом, а теперь… теперь его слово было лишь советом. И собеседник был не просто коллегой, а тем, кто имел над ним полную власть. Натянутость висела между ними незримой, но прочной пеленой, как утренний туман за окном. Они могли говорить о бродах и картах, но каждый знал, что за этим стоит: его плен, его унижение, его тело, разделявшее с этим человеком постель. И это знание делало самый рациональный разговор мучительно личным.       Когда они поднялись в номер за вещами, Ричард, проходя мимо тахты, где спала Марианна, на мгновение остановился. Почти не глядя, он положил ладонь на её голову, коротко и легко погладил спящую по волосам. Жест был быстрым, почти автоматическим — как гладят верную собаку или… очень близкого слугу.       Рокэ замер в дверях, наблюдая. Этот жест, такой непринуждённый, такой привычный, резанул сильнее, чем утренний поцелуй. Между ними было что-то. Доверие. Или что-то большее. От этого мысль, что она наблюдала за их близостью, становилась ещё более гнетущей и двусмысленной.       Когда они уже спускались по лестнице, Рокэ не выдержал. Его голос прозвучал низко, с ледяной, язвительной сладостью, предназначенной только для ушей Ричарда:       — Пожалуй, Марианна куда лучше грела бы твою постель, чем я. И выглядела бы при этом куда менее несчастно.       Ричард не замедлил шаг. Он даже не обернулся. Его ответ пришёл тихим, абсолютно невозмутимым контрапунктом:       — Мне нравится, как это делаешь ты, Рокэ. Искать замену я не намерен. Пока.       «Пока». Слово повисло в воздухе, лёгкое, но отточенное, как лезвие бритвы. Оно значило всё: и угрозу, и обещание, и странную уверенность в том, что «пока» может длиться вечно.       Их тихий разговор, однако, достиг ушей. Наверху, на тахте, Марианна пошевелилась. Её глаза открылись — мгновенно, без намёка на сонливость. Она встретила взгляд Рокэ, который обернулся на звук. На её лице не было ни улыбки, ни досады. Только плоская, усталая внимательность. Она встала, поправила плащ и бесшумно пошла за ними, как будто никогда и не спала.       Капитан де Ланж открыл дверь постоялого двора, впуская внутрь порыв холодного влажного воздуха. Колонна уже ждала. Ричард первым шагнул в серое утро, не оглядываясь. Рокэ последовал за ним, чувствуя на спине два взгляда: один — сосредоточенный и требовательный впереди, другой — бесстрастный и неотступный сзади. Одеяло ссоры и странной близости осталось в комнате наверху. Впереди был только путь — в холод, распутицу и эпицентр катастрофы, которую он сам и вызвал.

Брод у реки Святого Элигия. День.

      Разведка подтвердила худшие опасения Рокэ: мост висел над водой на честном слове, одна из опор почти ушла в промоину. Вариант с бродом оказался единственным. Река здесь была широкая, но неглубокая, с каменистым, проверенным дном. Однако течение оказалось сильнее, чем выглядело с берега.       Переправу организовали быстро и методично. Обоз разгрузили, вещи перевязали в водонепроницаемые тюки. Карету, облегчённую, осторожно повели на длинных канатах, с десятком человек по пояс в ледяной воде, упираясь в колёса и оси. Лошадей переправляли в седлах, держась за гривы.       Всё шло по плану, пока не случилось происшествие с караваном лошадей, который вёл капитан де Ланж. Одна из вьючных лошадей, напуганная брызгами и шумом, шарахнулась в сторону, ударив соседнюю. Та вскрикнула и, пытаясь удержать равновесие, рванула поводья из рук конюха. Молодая кобыла понеслась прямо на ту часть отряда, что удерживала карету, грозя всё смешать в кучу и утащить вниз по течению.       Первой среагировала Марианна. Она была на берегу, но не стояла без дела — помогала переносить тюки. Увидев несущуюся лошадь, она не закричала. Она бросила груз, несколькими быстрыми шагами вышла навстречу животному и в последний момент резко прыгнула в сторону, хватая его за уздечку и одновременно толкая плечом в шею, сбивая с прямого курса. Лошадь, потеряв равновесие, рухнула на бок прямо у самой воды, обдав Марианну с головы до ног ледяной волной и грязью. Она удержала повод, не давая животному встать и снова наделать бед.       Когда лошадь успокоили и подняли, Марианна стояла по колено в воде, с мокрыми, прилипшими к лицу волосами, её тёмная форма была пропитана насквозь, тяжело обвисая на теле, чётко обрисовывая каждый изгиб. Она даже не дрожала, лишь её лицо стало ещё более бледным от холода.       — Продолжайте, — коротко бросила она капитану де Ланжу, выбравшись на берег. — Я переоденусь.       Она не пошла искать уединения за кустами. Отряд был в работе, берег просматривался насквозь. Она просто отошла к одной из повозок, встав в её густой тени, и начала скидывать с себя мокрую одежду. Быстро, без суеты, как солдат в полевых условиях.       Рокэ, помогавший натягивать канаты у кареты, невольно поднял взгляд. И замер. Из тени повозки появилась сначала бледная сильная спина, остро очерченные лопатки, тонкая, но крепкая талия. Потом, когда она наклонилась, чтобы достать сухой свёрток из тюка, он увидел округлость груди, плоский живот, линию бедра. Вода стекала по её коже, и в слабом зимнем свете она казалась высеченной из мрамора. Это было тело не изнеженной дворянки, а воина — жилистое, с гладкой кожей и чёткими мышцами, красивое в своей функциональной, смертоносной отточенности.       Внизу у Рокэ всё сжалось, а потом налилось тяжёлым, мгновенным жаром. Кровь ударила в виски. Это была не мысль, не желание — чистый, животный отклик на голую женскую плоть после недель отвращения, страха и противоестественной близости. Его тело, преданное и запутанное, отозвалось на этот образ нормы, здоровья, женственности с такой силой, что у него перехватило дыхание.       Он инстинктивно перевёл взгляд на Ричарда. Тот стоял рядом, наблюдая за переправой кареты. Его взгляд скользнул по Марианне, раздевающейся у повозки, и… ничего. Никакой реакции. Ни интереса, ни смущения, ни даже обычной мужской оценки. Он посмотрел на неё, как смотрят на дерево или камень — как на часть обстановки. Потом его глаза вернулись к карете, и он что-то крикнул людям в воде, указывая рукой.       Рокэ почувствовал, как внутри всё холодеет уже по-другому. Почему? Почему? Либо Ричард настолько гей, что женское тело для него — просто анатомический рисунок. Либо… либо он видел это тело уже столько раз, что оно перестало быть чем-то особенным. Может, он не просто «доверял» ей в брачную ночь. Может, она и вправду когда-то «грела его постель». И теперь он настолько пресыщен, что равнодушен. Эта мысль, вторая, была более гнетущей. Она ставила под сомнение даже ту извращённую «исключительность», которую, как казалось, Ричард приписывал Рокэ.       Марианна тем временем уже натянула сухую рубашку и штаны, быстро заправилась, не обращая внимания на два устремлённых на неё взгляда: один — полный животного интереса, другой — абсолютно пустой. Она выжала воду из мокрых волос, собрав их в тугой хвост, и снова заняла свою позицию уже в сухом — всё так же бесстрастная, всё так же бдительная.       Карета, со скрипом и плеском, выбралась на противоположный берег. Кризис миновал. Но внутри Рокэ бушевал новый шторм. От нахлынувшего неуместного чувства, которое было и мучительно, и желанно, потому что напоминало, что он ещё жив. И от леденящего вопроса, который, он знал, так и останется без ответа. Что связывало этого юношу и эту молчаливую тень? И было ли в этой связи место для него — или он был всего лишь новой, более сложной игрушкой в коллекции, которую они, возможно, делили?

Деревня у брода. Вечер.

      До ближайшей деревни добрались уже в густых сумерках. Это было жалкое скопление домов, но в нём оказался постоялый двор, более убогий, чем предыдущий, зато с горячими очагами и готовностью принять нежданных гостей за звонкую монету.       Весь отряд промок и продрог. Ричард распорядился разместить людей, высушить одежду, накормить горячим. Особое внимание он уделил Марианне, велев ей не выходить на холод и отогреться у камина в общей комнате.       — Греться ещё полчаса ей не помешает, — заметил он капитану де Ланжу, когда они поднимались по скрипучей лестнице в свой номер. — Ты побудь с нами, пока она не придёт на смену.       Капитан кивнул, заняв пост у двери. Комната была крошечной, с одной огромной просевшей кроватью и душным запахом плесени и старого дыма. Ричард скинул плащ и сел на край кровати, растирая замёрзшие руки.       Рокэ стоял у крошечного оконца, глядя в чёрный квадрат ночи, но не видя его. Перед глазами у него стояло другое: бледная спина в тени повозки, капли воды на коже, абсолютное равнодушие Ричарда. И его собственное предательское тело, отозвавшееся на эту картину. А ещё — фраза: «Искать замену я не намерен. Пока». Что, если «пока» уже наступило? Что, если эта «замена» уже была, просто в другой роли? Что значило её присутствие в их первую ночь? Насмешка? Сравнение? Ричардская идея «нормальности»?       В тишине комнаты, под аккомпанемент храпа капитана де Ланжа (тот, прислонившись к стене, уже начал клевать носом), голос Рокэ прозвучал неожиданно громко и плоско:       — Голова… у меня сегодня не болит.       Ричард поднял на него взгляд. Сначала непонимающий. Он был погружён в мысли о завтрашнем маршруте, о состоянии обоза. Потом в его глазах мелькнуло осознание. Медленное, осторожное.       — Ты… уверен? — спросил он, не двигаясь с места. — После переправы все вымотались.       Рокэ повернулся от окна. Он не смотрел Ричарду в глаза, уставившись куда-то в пространство над его плечом. Его лицо было напряжённым, почти суровым. Он кивнул. Один раз, резко.       Ричард замер на секунду, словно проверяя, не мираж ли это. Потом он встал. Подошёл. Медленно, давая Рокэ время отступить. Тот не отступил. Ричард наклонился и поцеловал его — не в лоб, а в губы. Глубоко, уже без той утренней пробности. В его движении была та же уверенность, но сейчас она смешивалась с лёгким, почти неуловимым удивлением.       Когда он отстранился, его глаза задавали вопрос. «Что дальше?»       Рокэ выдержал его взгляд. Внутри всё клокотало — от стыда, от ревности, от непонятного желания что-то доказать, разрушить эту чёртову невозмутимость. Он наклонился к самому уху Ричарда, так что его губы почти касались кожи, и прошептал, чтобы не услышал капитан:       — Только… не при нём. Не смей при нём. Позови… её.       Ричард отклонился, глядя на него с тем же аналитическим любопытством. Его брови слегка поползли вверх. Логика — или её полное отсутствие — в этой просьбе явно ставила его в тупик. Нельзя при мужчине, но можно при женщине? Для Ричарда, с его смесью расчётливости и фанатизма, это было чистой воды суеверием, странным капризом. Но он видел в глазах Рокэ не каприз, а нечто твёрдое, почти истеричное. Условие.       Он пожал плечами. Если так надо его супругу для… снятия головной боли, то что ж. Чем бы дитя не тешилось. Главное — результат.       — Капитан, — сказал Ричард, не повышая голоса. Стражник вздрогнул и выпрямился. — Смена. Спустись, скажи Марианне, что её пост здесь. И что ей следует подняться. Немедленно.       Капитан де Ланж кивнул, скрывая недоумение (ночью-то менять караул?), и вышел. В комнате снова остались они вдвоём. Ричард подошёл к Рокэ, снова обнял его за талию, прижимая к себе.       — Устроит? — тихо спросил он, и в его голосе звучало не одобрение и не насмешка, а чисто практический интерес. Как будто спрашивал: «Достаточно ли остро отточен клинок?»       Рокэ не ответил. Он слушал шаги на лестнице. Лёгкие, быстрые, бесшумные. Дверь открылась без стука. Вошла Марианна. Она была в сухой тёплой одежде, волосы высохли и снова были туго убраны. На её лице не было ни усталости, ни вопроса. Только готовность занять пост.       Она увидела их — Ричарда, обнимающего Рокэ — и ничего не изменилось в её выражении. Она просто перешла комнату и встала у стены на том же месте, где до этого дремал капитан. Её глаза сфокусировались где-то за их спинами, в нейтральной точке.       Ричард посмотрел на Рокэ, будто говоря: «Ну? Всё по твоим правилам. Что дальше?»       Его руки, скользнув по бокам Рокэ, начали медленный, почти ритуальный танец. Он целовал его снова — долго, глубоко, поглощающе, как будто пытаясь впитать в себя его решение. Его ладони скользили по спине, застывали на пояснице, большими пальцами надавливая и массируя напряжённые мышцы у самого основания позвоночника. Движения были твёрдыми, уверенными, знающими — не любовная ласка, а подготовка. Как спортсмен разминает мышцы перед состязанием.       Рокэ замер, разрешая поцелуи, разрешая прикосновения. Внутри всё сжималось в ожидании знакомого сценария: поворот, позиция, его активная роль. Ричард продолжал. Его пальцы спустились ниже, лаская ягодицы, разминая их с той же методичной настойчивостью. Возбуждение Рокэ, и без того натянутое, как тетива, от этой настойчивой подготовки стало почти болезненным, пульсирующим требованием. Он застонал в поцелуй — звук нетерпения и, как ему казалось, одобрения.       И тогда Ричард потянулся к флакону на столике. Звук откупоривания пробки прозвучал оглушительно в тишине комнаты. Рокэ почувствовал, как прохладные капли масла падают ему на промежность. Пальцы Ричарда, смазанные и тёплые, вернулись, скользнули ниже, к самому центру напряжённости, и начали медленно, невероятно осторожно гладить кожу вокруг тугого мышечного кольца, готовя путь для своего проникновения.       В голове у Рокэ что-то щёлкнуло. Не так. Всё идёт не так.       — Ричард, — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Что ты делаешь?       — Готовлю тебя, — ответил Ричард спокойно, его дыхание было тёплым на шее Рокэ. Его палец, всё ещё находясь снаружи, усилил давление, намереваясь войти.       Паника, острая и слепая, ударила по Рокэ. Он рванулся, пытаясь вывернуться из объятий.       — Не надо! — вырвалось у него, и в голосе зазвенела настоящая животная тревога. — Хочу как тогда!       Ричард не отпустил его, но и не стал применять силу. Он просто удерживал, давя своим весом.       — Рокэ, — его голос звучал терпеливо, как у взрослого, объясняющего очевидное ребёнку. — Ты не можешь быть всегда сверху. Близость — это… — он на секунду запнулся, подбирая слова, — дорога с двусторонним движением. Чтобы союз был полным, нужно научиться и отдавать, и принимать. Во всём.       Это была не просто просьба. Это было декларирование нового правила в их безумной игре. Ричард не просто хотел разнообразия. Он хотел окончательного, тотального слияния. И это слияние, в его понимании, требовало, чтобы Рокэ принял его внутрь себя — в самом буквальном смысле.       — Ричард, — прошипел Рокэ, и в его голосе уже не было паники, а зазвенела холодная, стальная опасность. Он замер, прекратив сопротивление, но всё его тело стало твёрдым, как скала. — Если ты не уберёшь пальцы прямо сейчас, то у меня снова заболит голова. Настолько сильно, что о любой «дороге» можно будет забыть. Надолго.       Он смотрел Ричарду прямо в глаза, и его взгляд был не взглядом испуганного пленника, а взглядом Первого маршала, отдающего последний, не терпящий возражений приказ.       Ричард замер. Его пальцы всё ещё лежали на коже Рокэ. В его глазах бушевала буря: разочарование, досада, привычка к подчинению и… понимание. Он видел границу. Ту самую, за которую Рокэ не пустит его сегодня. И, возможно, никогда. С силой — можно. Но Ричард не хотел силы. Он хотел… согласия. Хоть какого-то. А угроза «головной боли» была крахом всех его планов на эту ночь.       Он медленно, очень медленно убрал руку. Вытер пальцы о простыню. Вздохнул — глубоко, устало. В этом вздохе была не злость, а какая-то странная педагогическая грусть.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Сегодня — как в прошлый раз, — он сделал паузу, и его следующий голос приобрёл ту самую неумолимую, вещающую истину интонацию. — Но так будет не всегда, Рокэ. Однажды тебе придётся впустить меня внутрь. Не только в постели. Во всём. Это неизбежно.       Не дожидаясь ответа, он потянулся к флакону с маслом снова. Но на этот раз его пальцы, щедро смазанные, направились не к Рокэ, а к себе самому. Он откинулся на подушки, его лицо стало сосредоточенным, почти отрешённым. Он начал готовить себя — теми же методичными, опытными движениями, которые только что пытался применить к Рокэ. В его действиях не было ни стыда, ни вызова. Была только практическая необходимость и… обещание. Обещание того, что рано или поздно роли снова поменяются. И на этот раз — окончательно.       Рокэ стоял, глядя на это, чувствуя, как победа в этом раунде оборачивается леденящим предзнаменованием. Он выиграл битву за сегодняшнюю ночь. Но Ричард только что начертил карту всей будущей войны. И на этой карте у Рокэ не было крепости. Была только медленно сужающаяся территория, в конце которой его ждала полная, безоговорочная капитуляция.       А дальше был кошмар, переплетение тел, тяжёлое дыхание, и всё время — этот взгляд. Бесстрастный, незаинтересованный, но неотрывный. И Рокэ, движимый демонами ревности, стыда и какой-то извращённой потребности выставить напоказ, старался изо всех сил. Не для удовольствия. Для доказательства. Чего — он и сам не знал. Только бы не видеть на её лице той самой мимолётной ухмылки. Только бы заставить Ричарда забыть, что такое вообще существует — женщина у стены, которая когда-то, возможно, видела его с другой стороны.