Жена для Северного Варвара.

      Они покинули Портовый на рассвете, когда серое небо только начинало светлеть на востоке, не торопясь, но и не делая вида, будто спешат. Мир после ночного ритуала не стал внезапно прекрасным или исцелённым — он просто перестал умирать с такой отчаянной, обречённой скоростью. Это угасание агонии ощущалось во всём: в воздухе, который больше не выжигал лёгкие едкой пылью, а лишь горько холодил их; в море, чьи волны теперь бились о скалы не с ослепляющей яростью, а с усталой, неровной злобой; в окружающей тишине, которая была наконец просто отсутствием звука, а не зловещим гулом надвигающейся пустоты.       Рокэ держался в седле исключительно на упрямстве и мышечной памяти. Его тело, казалось, всё ещё пребывало во вчерашнем дне — его мучила глухая ломота в костях, слабость, накатывающая волнами, и та мерзкая мелкая дрожь в пальцах, которую он прятал, сжимая поводья до побеления суставов. Временами ему представлялось, что стоит ему ослабить хватку хоть на мгновение — и он тут же сползёт на землю, как мешок, набитый лишь усталостью и болью. Ричард всё это видел. Он ничего не спрашивал, не предлагал помощи вслух. Он просто задал отряду такой размеренный, неторопливый темп, который Рокэ мог выдерживать, не роняя последние крохи своего достоинства.       Первая деревня встретила их ближе к полудню. Вернее, это было то, что уцелело от неё: несколько покосившихся домов с зияющими чернотой окнами и сорванными ветром крышами, остальные же превратились в бесформенные груды намокшего дерева и щебня. Жители вышли не сразу. Сначала из-за углов, из теней развалин, на них смотрели — так смотрят на явление, несущее одновременно надежду и новую опасность.       Когда в измождённой, бледной фигуре в чёрном плаще узнали Рокэ, тишина взорвалась сдавленными возгласами. Кто-то осенил себя крестом, кто-то опустился на колени прямо в холодную грязь. «Соберано…» — пронеслось шёпотом, словно молитва или заклинание. Его вид — истощённый, с впалыми щеками и слишком ярким лихорадочным блеском в глазах — не вызывал разочарования. Он вызывал острое, почти физическое сочувствие, от которого многим хотелось отвернуться, будто от неприличного зрелища.       У края дороги, прислонившись к разбитой телеге, стоял мужчина лет шестидесяти, в потёртом, но аккуратно залатанном камзоле с едва уловимыми следами воинских нашивок. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Рокэ, затем по Ричарду, и в глубине глаз вспыхнула сложная смесь боли и горькой иронии.       — Соберано, — хрипло произнёс он, не кланяясь. — Слышал, ты теперь по чужим дорогам ездишь. Под чужим крылом.       Рокэ остановил коня. Воздух натянулся.       — Я еду по своим дорогам, — ровно ответил он. — Чтобы они снова стали проходимы.       Старик фыркнул, кивнув в сторону Ричарда.       — А он что, охрану несёт? Или хозяин?       — Он здесь по необходимости. Как и я.       — Необходимость, — старик повторил слово, перекатывая его, как горькую ягоду. — Знакомое слово. Им многое оправдывают, — он помолчал, глядя куда-то вдаль, на задымленные холмы. — Мою деревню «по необходимости» сожгли твои, соберано, когда отступали. Чтобы врагу не досталось. А теперь ты с врагом в одной связке. Мир, говоришь, налаживаешь?       Рокэ почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Не от злости, а от беспомощности перед этой простой, убойной логикой.       — Мир — это когда некому жечь деревни, — тихо сказал Ричард, неожиданно вступая в разговор. Его голос был спокоен, без вызова.       Старик перевёл на него тяжёлый взгляд.       — Это когда сильный решает, кому жить, а кому гореть, — поправил он. Потом махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ладно. Езжайте. Может, хоть ветры уймутся. А нам-то всё равно теперь деваться некуда.       На Ричарда же смотрели иначе. Взгляды были настороженными, пронизанными холодной, затаённой ненавистью. Но среди них мелькало и иное — расчётливый интерес, даже скрытое одобрение. Не все в Кэналлоа боготворили своего соберано. Не все оплакивали его падение. Для некоторых представитель победоносной Раканы, сумевший подчинить себе даже Алву, был не захватчиком, а воплощением грубой, неоспоримой силы, на которую, в конечном счёте, можно опереться в этом рушащемся мире.       Рокэ чувствовал тяжесть этих взглядов на собственной коже. Он понимал, что видят в нём не только легендарного повелителя стихий, но и вторую жену. Униженного, отданного во власть другому — и оттого в глазах одних ставшего почти мучеником, а в глазах других — просто слабым. Он говорил с людьми коротко, по делу, справляясь о воде в колодцах, о сохранившемся скоте, о направлении ветров. Голос его звучал ровно, спина оставалась прямой, как прут. Лишь Ричард, зорко наблюдавший за ним, замечал, как тот порой на секунду прикрывает веки, словно пережидая внезапный приступ дурноты или просто собираясь с силами, чтобы сделать следующий шаг.       В одной из деревень к нему протиснулся старый рыбак с обветренным, как дубовая кора, лицом.       — Ветра, соберано, — хрипел он, не глядя в глаза, — они теперь не с моря дуют, а с гор. И несут не воду, а пыль. Сизую. Скот дохнет.       В другой — молодая женщина, прижимая к груди худого ребёнка, сказала без эмоций:       — Над рекой новый мост снесло прошлой ночью. Шестерых унесло. Вы что, не слышали, как земля гудит?       Рокэ только качал головой, впитывая их горе и бессилие, которое теперь было и его горем, и его бессилием. Ему нечего было им предложить, кроме самого своего присутствия — этого странного, двойственного знака того, что кто-то ещё помнит о них.       У колодца с поломанным журавлём трое детей копошились вокруг женщины, пытавшейся черпать воду разбитым ведром. Увидев всадников, она замерла, инстинктивно прикрывая детей собой. В её глазах не было благоговения, только усталая настороженность.       — Вода ещё горькая? — спросил Рокэ, спешиваясь, но не подходя ближе, чтобы не пугать.       Женщина молча кивнула.       — А ветер?       — Ветер несёт песок. Он режет, как стекло, — она указала на лицо самого младшего, покрытое мелкими царапинами. — И кричит по ночам. Не свистит, а именно кричит. Как будто там, в горах, кто-то мучится.       — Ритуал в Портовом… он должен был помочь, — сказал Рокэ, и слова прозвучали пусто, как оправдание.       Женщина вдруг горько усмехнулась.       — Ритуалы, властители, войны… — она обняла детей. — А нам просто перестать бояться ветра и пить воду, которая не травит. Это так сложно?       Её вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Рокэ снова ощутил всю тяжесть своего титула «соберано» — пустого, бессильного перед лицом простых, нерешаемых нужд. Ричард, не говоря ни слова, снял с седла одну из своих фляг с пресной водой и протянул её старшему мальчику. Тот испуганно посмотрел на мать, та, после секундного колебания, кивнула. Этот молчаливый жест — не благодарность, а принятие дара от врага — был красноречивее любых слов.       К вечеру стало очевидно: ритуал в Портовом не исцелил Кэналлоа. Земля здесь по-прежнему была больна. Ветры, хоть и лишённые прежней бешеной мощи, всё ещё рвали долины, реки выходили из берегов, сметая жалкие остатки причалов, ураганы налетали внезапно, словно дышали неровно, с перебоями. «Ключ Ветра», казалось, погрузился в глухое, непробудное молчание, будто сама земля закрылась, отказавшись слышать и приказы, и мольбы.       Весть с Марикьяры пришла на третий день пути — обрывочная, переданная через цепочку гонцов, но неумолимо настойчивая. Штормы у острова ослабели. Море перестало внезапно поглощать лодки, вернулись предсказуемые течения. Рыбаки, пусть с опаской, но снова начали выходить в бухты. Это ещё не было спасением — лишь передышкой, хрупким затишьем. Но в мире, где каждый день был борьбой за существование, и такая передышка уже стоила жизни.       Он вышел им навстречу на окраине следующего селения, явно поджидая. Его взгляд, полный немой ненависти, был направлен не на Ричарда, а прямо на Рокэ.       — Предатель, — выдохнул он, когда они поравнялись. — Надел ошейник и теперь по приказу нового хозяина по земле ходишь, делаешь вид, что всё ещё наш.       Рокэ остановил коня. Капитан де Ланж напрягся, положив руку на эфес.       — Я делаю то, что должен, чтобы эта земля выжила, — холодно сказал Рокэ.       — Выжила для кого? Для него? — парень плюнул в сторону Ричарда. — Мы слышали! Ты с ним, как жена! Ты забыл, кто ты?!       В этот момент Рокэ почувствовал не ярость, а леденящую пустоту. Этот парень был отражением его собственных самых чёрных мыслей.       — Я забыл меньше, чем ты думаешь, — его голос прозвучал тихо, но так, что парень невольно отступил на шаг. — И я всё ещё здесь. А ты стоишь и мечешь слова, пока земля под нами умирает. Кто из нас больше предаёт её?       Он не стал ждать ответа, тронул коня вперёд. Ричард проехал следом, даже не взглянув на ошеломлённого юношу. Этот эпизод не требовал его вмешательства; он был внутренней драмой Рокэ, его личной расплатой с теми, кого он когда-то считал своими.       Рокэ слушал эти донесения, сидя у походного костра, кутаясь в плащ, ибо его знобило даже в относительно тёплый полдень. Он понимал: половина пути пройдена. И самая тяжёлая часть — не позади, а впереди. И он больше не был уверен, что у него хватит внутренних ресурсов заплатить ту цену, которую потребует завершение начатого. Цену, которая уже не была абстрактной, а имела тёплые, твёрдые руки и спокойный, властный голос.       Ночью, в заброшенной хижине, предоставленной им на постой, он проснулся от завывания ветра. Тот яростно бил в ставни, напоминая, что Кэналлоа всё ещё в агонии. Ричард спал рядом чутким, поверхностным сном воина. Рокэ лежал без движения, глядя в потолок, погружённый не в память о вчерашней физической близости — эти ощущения он яростно изгонял из сознания — а в осмысление того, что произошло между ними после. Слёзы. Непрошеные, унизительные, детские слёзы, пролитые на чужое плечо. И почему-то этот акт душевного разложения стыдил его куда сильнее, чем отзывчивость собственного тела на прикосновения. Тело можно было обвинить в предательстве, в слабости плоти. А слёзы… они шли из самого нутра, обнажая ту хлипкость, которую он десятилетиями скрывал под сталью воли. Теперь он знал: на роль жертвы, на упивание своей болью времени не осталось. Есть только дорога, разрушенный край и необходимость двигаться вперёд, даже если каждый шаг отзывается эхом в измученных мышцах. Даже если за спиной, в каждом встречном взгляде, читается либо жалость, либо злорадство, либо та смутная надежда, что он уже и сам не знал, чем может оправдать.       Теперь между ними висела не просто тишина незнакомцев, а густая, неловкая пауза соучастников. Рокэ ловил себя на том, что избегает прямого взгляда Ричарда дольше, чем того требовала простая вежливость. Его память, вопреки всем приказам, раз за разом возвращалась к вчерашней ночи, не к самому акту — это он старательно стирал, как стирают предательскую надпись со стены — а к тому, что было до и после. К тому, как его собственное тело, предав его, откликнулось на чужие прикосновения не отвращением, а чем-то иным: глухим, тёплым, почти… признательным. Особенно в тот момент, когда контроль над ситуацией, казалось, полностью ускользнул от него — там было что-то, от чего по спине пробежала не дрожь отвращения, а странная, расслабляющая волна. «Предательство нервов», — яростно внушал он себе. — «Просто реакция на стимул. Как у животного».       Но это оправдание разбивалось о другое воспоминание, куда более стыдное и нестираемое. Его собственная слабость, вырвавшаяся наружу в виде тех дурацких, неконтролируемых слёз. Он, который даже будучи ребёнком, не плакал от боли, разревелся, как мальчишка, на плече у человека, причинившего ему едва ли не больше всех бед. И самое отвратительное — в тот миг он не хотел, чтобы это прекращалось. Ему нужна была эта точка опоры, это тепло, этот голос, шепчущий пустые утешения. Это был крах не тела, а духа. И теперь каждый взгляд Ричарда, даже самый нейтральный, казался Рокэ напоминанием об этом крахе. Он ловил себя на абсурдной мысли: а что, если Ричард сейчас ждёт повторения? Ждёт новой слабости? Или, что хуже, смотрит на него с тем же снисходительным пониманием, с каким смотрят на сломленную, но ручную вещь?       Этот внутренний шторм заставлял его говорить с Ричардом ещё суше, ещё официальнее, чем прежде. Он отвечал односложно, обсуждал только маршрут и состояние дорог, и, если их пальцы случайно соприкасались при передаче фляги, Рокэ дёргался, как от ожога. Он строил вокруг себя невидимую, хрупкую стену, пытаясь отгородиться не столько от герцога Надорского, сколько от того Рокэ, который позволил себе расплакаться и почувствовать нечто, отдалённо напоминающее облегчение, в объятиях врага.       Утром, когда серый свет только пробивался сквозь щели, он снова, с тихим стоном напряжения, поднялся и сел в седло. Потому что Кэналлоа, пусть и издыхающая, ещё держалась. Потому что буря отступила хотя бы у одного далёкого острова. И потому что, нравилось ему это или нет, война за прекращение всеобщей гибели теперь велась не только на полях сражений, но и здесь, внутри его самого, в каждом вздохе, в каждом воспоминании, в каждой неловкой паузе, повисавшей между ним и человеком, который был одновременно его тюремщиком, спасителем и единственной опорой в этом рушащемся мире.       И отступать, как он с горечью понимал, было уже поистине некуда.       День пролетел быстро, а вечер, вечер застал их в большом, полуразрушенном поместье местного лорда, давно бежавшего в столицу. Залы с выбитыми витражами гудели от сквозняков, но хотя бы здесь были целые стены и камин, в котором удалось развести жаркий, неровный огонь. Рокэ сидел у этого огня, отгороженный от мира не стенами, а тяжёлым, густым туманом собственных мыслей. Перед ним стояла пятая почти пустая бутылка «Чёрной крови» — терпкого, густого кэналлийского вина, которое жгло горло, но не могло прогнать внутренний холод. Он напился. Напился до одури, до состояния, когда границы между прошлым и настоящим расплывались, а голоса в голове звучали громче шепота ветра за окном.       Чужак среди своих. Предатель, ранее преданный своими же.       Мысли, как стервятники, клевали его изнутри. Фердинанд Оллар, его король, чью клятву он когда-то считал нерушимой, отправил его, как тюк товара, купить несколько недель отсрочки. Трусливый монарх. Жалкое ничтожество, считающее карты важнее людей. Катари… его любовница, которая всё знала, всё видела и промолчала. Шлюха. Тварь. «Бледный гиацинт», — этот ядовитый комплимент из прошлого теперь звучал как насмешка над её показной хрупкостью. И Манрик… о, Манрик, который выражал сочувствие, а в глазах у него уже танцевали огоньки амбиций, грезил о плаще Первого маршала, который теперь висел на плечах другого. Подлый мерзавец. Мелкий, ничтожный гадёныш.       Он был предан ими всеми. И теперь, вернувшись на землю, которую призван был защищать, он слышал в свой адрес то же слово — «предатель». Круг замкнулся. Он был чужаком везде. Узником без клетки, ненавидимым и своими, и чужими. Вино не притупляло эту боль, оно лишь делала её более откровенной, обнажённой, выворачивающей душу наизнанку.       Он не услышал шагов. Только почувствовал, как кто-то тяжело опускается рядом на поскрипывающий пол, и знакомое тепло приблизилось к его застывшей спине. Ричард. Рокэ не обернулся. Он лишь глухо выдохнул, и в этом выдохе было столько отчаяния, что оно, казалось, должно было разорвать его изнутри.       Ричард ничего не сказал. Сначала его пальцы просто легли на напряжённые плечи Рокэ, начав медленные, сильные круги, разминая окаменевшие мышцы. Потом одна рука обвилась вокруг его талии, притягивая к себе. Рокэ позволил этому случиться. Его воля была размыта хмелем и горем. Он откинул голову назад, на твёрдое плечо Ричарда, и тот, не меняя положения, наклонился и коснулся губами его губ.       Это не был стремительный, требовательный поцелуй. Это было медленное, почти вопрошающее прикосновение. И Рокэ, движимый не желанием, а всепоглощающей потребностью забыться, хоть на миг выпасть из собственного проклятого существования, ответил. Его губы приоткрылись, и он погрузился в этот поцелуй, как в тёмные тёплые воды, где не было ни прошлого, ни будущего, ни предательства, ни долга. Только тепло, только вкус вина на двоих, только иллюзия того, что он не одинок в этой ледяной пустоте.       Но когда Ричард, всё так же неспешно, опустил голову ниже, касаясь губами его шеи, ключиц, и его рука скользнула вниз по животу, Рокэ вздрогнул, и всё хрупкое забытье разбилось. Через алкогольный туман прорвалась ясная, острая мысль: нет. Ещё нет. Он не позволит. Рокэ Алва не мужеложец. Не позволит ещё одному человеку воспользоваться им, пусть даже этот человек сейчас — единственный источник тепла во вселенной. Он выдохнул, и голос прозвучал хрипло, почти шипяще:       — Болит голова… Голова, чёрт возьми…       Движения Ричарда замерли. Он не отстранился, но его ладонь застыла, не продвигаясь дальше. Он поднял голову, и Рокэ почувствовал на себе его взгляд — пристальный, изучающий в полумраке.       — Голова болит, — повторил Ричард, не как вопрос, а как констатацию. Его голос был низким, без тени раздражения.       — Да, — выдавил из себя Рокэ, отводя глаза. Стыд за свою слабость, за эту жалкую отмазку накрыл его с новой силой.       И тогда произошло нечто неожиданное. Ричард не настаивал. Не пытался уговорить, не применял силу, не напоминал о своих правах мужа. Он просто… отступил. Его рука не убралась, но легла обратно на талию Рокэ, твёрдо и спокойно. Другая продолжала гладить его плечо.       — Хорошо, — просто сказал Ричард. — Ничего не будет. Раз не хочешь. Раз голова болит.       Он притянул Рокэ ещё ближе, устроив его так, чтобы тому было удобно, обнял, укрывая от сквозняка и, казалось, от всего мира. Его пальцы медленно расчёсывали спутанные чёрные волосы Рокэ, снимая напряжение.       И в этом пьяном, горестном забытьи, в объятиях человека, который был корнем всех его бед, Рокэ наткнулся на новую, смущающую мысль. «Похоже, мои слова что-то значат». Ричард услышал его. Услышал и принял отказ. Если бы он, Рокэ, был на месте Ричарда и ему бы в жёны отдали какую-нибудь испуганную девицу, разве стал бы он слушать её жалобы на головную боль? Нет. Он бы посчитал это капризом, женскими уловками. Долг есть долг. Задрал бы юбку и… Потому что так принято. Потому что такова участь жены.       А Ричард… Ричард гладил его по голове и не давал ему делать глупости в пьяном угаре. Охранял его покой. И в этом простом, немом уважении к его — пусть и вымученному, пьяному — «нет» было что-то, что раскалывало всю его картину мира. Что-то, от чего внутри что-то болезненно сжималось и одновременно оттаивало, пуская корни новой, страшной и неизбежной привязанности. Он закрыл глаза, уткнувшись лицом в грудь Ричарда, и позволил вину и усталости наконец унести себя в небытие, пока тот, крепко держа его, сторожил его сон.