Жена для Северного Варвара.

      Следующее утро пришло к Рокэ не рассветом, а тяжелым, свинцовым молотом, ударившим прямо в виски. Он пришёл в сознание от того, что мир раскачивался с тошнотворной амплитудой, а рот был полон вкуса пепла и прокисшего вина. Каждый стук собственного сердца отзывался болезненным гулом в черепе, с каждым ударом на миг темнело в глазах. «Черная кровь» Кэналлоа мстила за свое расточительное поглощение с истинно местным, неумолимым характером.       Рокэ лежал, не открывая глаз, пытаясь удержать равновесие на неподвижной, но плывущей койке. Память возвращалась обрывочными, стыдными картинами: темный зал, огонь в камине, тепло вина в жилах и всепоглощающий холод внутри. И — Ричард. Его руки, его молчаливое присутствие, его… остановка. Рокэ сжал веки сильнее, как будто мог выдавить из головы этот островок странного спокойствия в море унижения. Это не вписывалось в схему. Это было опаснее прямой угрозы.       Он наконец заставил себя приоткрыть глаза, и первое, что он увидел, был не резкий свет дня, а фигуру, сидевшую на сундуке у выхода из комнаты. Марианна. Она сидела неподвижно, как изваяние, её прямой стан не касался спинки. Руки лежали на коленях, но Рокэ, даже сквозь похмельный туман, заметил, что правая была расслаблена ровно настолько, чтобы в мгновение ока обнажить клинок у её бедра. Её взгляд, холодный и неотрывный, был устремлен на него. Не на Ричарда, который, судя по ровному дыханию, ещё спал где-то за его спиной, а именно на него, на Рокэ.       Этот взгляд говорил сам за себя громче любых слов. Он напоминал о стылой ночи в Надоре, о шёпоте шёлка, о внезапной вспышке боли и ярости, о лезвии, вошедшем в плоть. Стилет. Он осмелился поднять руку на своего мужа, на герцога Надорского, брата короля. И с точки зрения Марианны и всего корпуса личной охраны, это преступление не имело срока давности. Ричард мог простить, мог проявить снисхождение или даже странную привязанность. Но они — нет. Их долг был железным. И частью этого долга отныне было неусыпное наблюдение за живым оружием, которое однажды уже выстрелило.       Рокэ медленно, с тихим стоном, поднялся на локте. Голова закружилась, и горло сжал спазм тошноты. Он сглотнул, пытаясь подавить его, и встретился взглядом с Марианной. Она не кивнула, не отвела глаз. Просто смотрела. Как смотрят на опасного зверя в клетке, даже если клетка — это постель, а цепь — слово её господина.       В этом молчаливом наблюдении не было личной ненависти. Была профессиональная, ледяная насторожность. Она бдила. И будет бдить. Каждую минуту. Потому что Рокэ Алва однажды доказал, что способен на предательство доверия в самой его интимной, уязвимой форме. И они не дадут этому повториться. Никогда.       Это осознание стало новым горьким лекарством от похмелья. Его личная драма, его стыд, его вымученная близость с Ричардом — всё это было теперь на виду. Под присмотром. Он был не просто пленником обстоятельств или политической жертвой. В глазах этих людей он навсегда остался тем, кто вонзил лезвие. И его нынешняя слабость, его головная боль, его зависимость от того самого человека, которого он пытался убить — всё это лишь укрепляло их бдительность.       Он откинулся назад, закрыв глаза, но теперь уже не от боли, а чтобы скрыться от этого неотступного взгляда. Тело ломило, голова раскалывалась, но хуже всего была эта новая клетка, невидимая, но ощутимая в каждом вздохе охранницы. Он был под стражей. Даже здесь. Особенно здесь. В двух шагах от человека, который, кажется, был единственным, кто не смотрел на него исключительно как на угрозу или предателя. И в этой мысли таилась новая изощрённая мука.       Её взгляд был живым напоминанием. Он кричал без слов о стылой ночи в Надоре, о внезапной вспышке ярости и о лезвии, вошедшем в плоть. Она была здесь с самого начала, с той самой первой брачной ночи, которую Ричард отказался провести без присмотра. «Лучше уж девушка, чем капитан», — тогда это казалось меньшим из зол. Теперь же её присутствие было постоянным укором. Видела его унижение в постели. Видела, как её стилет однажды уже впивался ему в горло, когда его рука, поправляя подушку, оказалась слишком близко к шее Ричарда. Она была бдительным стражем, живым воплощением того, что его проступок — попытка убийства — никогда не будет забыт и никогда не будет полностью прощен. И более того — она была ещё и тёмным пятном в его душе, бывшей любовницей мужа, наблюдавшей за их вымученной близостью. Мысль об этом заставляла кровь приливать к лицу, смешиваясь с похмельным жаром.       Он попытался приподняться, и мир поплыл. Горло сжал спазм. В этот момент с другой стороны кровати раздалось движение. Ричард, уже бодрствующий, встал.       — Марианна, — сказал он тихо, но твердо. — Воды и полотенце.       Она кивнула, одним плавным движением поднявшись и выйдя из комнаты. Её отсутствие длилось ровно столько, сколько требовалось, чтобы принести глиняный таз с прохладной водой и чистую ткань. Она поставила таз на сундук рядом с кроватью и снова отступила на свой пост, её лицо было бесстрастной маской, но Рокэ уловил в ее глазах мимолетную, быструю оценку его состояния. «Оценивает угрозу», — подумал он с горечью. — «Всегда оценивает».       Ричард сел на край постели. Его движения были спокойными, лишёнными привычной властной энергии.       — Пей, — он поднёс к губам Рокэ чашку с простой водой. Тот сделал несколько мелких, жадных глотков, чувствуя, как прохлада на миг прогоняет тошноту. — Умыться стоит, — продолжал Ричард, окуная полотенце в воду. Он не ждал согласия, аккуратно, почти бережно, протёр ему лицо, шею, кисти рук. Это не было лаской. Это была практичная, почти медицинская помощь, но в ней не было и тени брезгливости или насмешки. Рокэ закрыл глаза, позволив это делать, подавляя новый приступ стыда — теперь уже из-за своей беспомощности.       И всё это — под неотступным взглядом Марианны. Она была тенью, частью обстановки, но её молчаливое присутствие делало эту сцену ещё более невыносимой. Казалось, сам воздух в комнате был разделен на зоны: его личная агония, практичная забота Ричарда и ледяная, оценивающая зона наблюдения.       — Сегодня нужно собраться, — сказал Ричард, убирая таз. Его голос был низким, для двоих. — Мы близко. «Ключ Ветра» ждёт. Ты нужен в форме.       Рокэ кивнул, не открывая глаз. В форме. Как будто он мог собрать себя по кускам, как разбитый доспех. Но он знал, что Ричард прав. Позора и похмелья было недостаточно, чтобы отменить необходимость. Ритуал нужно завершить. И для этого ему придётся встать, подавить тошноту, загнать обратно воспоминания о вчерашних слезах и прикосновениях и снова стать тем, кем его хотели видеть: соберано Кэналлоа. Пусть даже на это уже не хватало ни веры, ни сил.       Он сделал глубокий вдох, ощущая, как каждый мускул в теле ноет в ответ. Завтра им предстоит искать «Ключ Ветра» в пространстве и пытаться повернуть его. А сегодня ему предстояло примириться не только с последствиями вина, но и с этой новой, невыносимой реальностью, где его охраняет, подаёт воду и наблюдает за каждым его слабым движением женщина, которая делила с его мужем постель. И в которой он, по уставам своей прежней жизни, видел лишь позор для мужчины, недостаточно богатого, чтобы содержать бывшую любовницу в праздности. Мысль о том, чтобы снова поднять этот вопрос, вызывала леденящий ужас — не из-за возможной пощечины, а из-за холодной, рациональной угрозы Ричарда отнять у него шпагу, посадить на дамское седло и запереть на кухне. Нет, эта участь была для него куда страшнее, чем любое присутствие Марианны.       Он открыл глаза, встретившись сначала с изучающим взглядом Ричарда, а затем скользнув к неподвижной фигуре у двери. Примириться. Выжить. Сделать, что должно. И только потом, может быть, когда-нибудь, позволить себе сломаться окончательно. Но не сейчас.

***

      Настроение в лагере накануне новой, ещё более опасной попытки было тягучим и нервным. Даже Марианна и капитан де Ланж, обычно незыблемые, отдавали приказания чуть тише и острее. Все понимали, что завтрашний день может всё изменить. Или всё закончить.       Рокэ сидел у костра после ужина, пытаясь силой воли унять мелкую дрожь в руках — не от холода, а от предчувствия. Он прокручивал в голове ощущение «Ключа Ветра», тот холодный, перевёрнутый вихрь под землёй. Мысль о том, чтобы сознательно коснуться этого снова, завтра, заставляла желудок сжиматься в тугой узел.       Ричард подошёл и сел рядом, плечом к плечу, как делал часто в последние дни. Он был спокоен, но в его спокойствии чувствовалась та же напряжённая готовность, что и перед атакой. Он молча протянул Рокэ фляжку с водой. Потом, когда тот отпил, не убирая руку, Ричард медленно провёл пальцами по его напряжённому затылку, разминая узлы у основания черепа. Прикосновение было твёрдым, профессиональным, без намёка на лишнее.       Его руки легли на плечи не как владение, а как вопрос. Губы коснулись уха.       — Хочу быть с тобой единым целым, — прошептал он, и в его голосе не было приказа, была просьба, завуалированная, но настоящая. — Ты позволишь, а?       Рокэ замер. Не от страха, а от усталости и странной неловкости. Ричард спрашивал. Как положено в его безумной Ракане. Уважая право «жены» на слово. Его ладонь скользнула с плеча вниз, по груди, к животу, и дальше, к паху, накрывая его тяжёлым, однозначным теплом.       Рокэ вздрогнул, как от удара током. Тело, измученное страхом и усталостью, откликнулось мгновенным, предательским толчком крови. Но разум взбунтовался.       — Болит голова! — выпалил он резко, отстраняясь, но Ричард не отпускал, лишь ослабил хватку.       — Болит голова? — Ричард повторил, и в его голосе не было разочарования. Было спокойное, почти ласковое понимание. Он отвел руку от промежности, но не убрал её совсем, положив на бедро Рокэ. — Я мог бы сделать тебе массажик. От головной боли.       Рокэ замер. Он знал этот код. «Массаж от головной боли» не имел ничего общего с настоящей мигренью.       — Поможет — отлично, — продолжал Ричард, его пальцы начали медленно, едва заметно чертить круги по напряжённой мышце бедра Рокэ через ткань штанов. — Не поможет — уснём. Просто уснём, мой хороший. Ни к чему не обязывает.       Это была ловушка. Прозрачная, как стекло. Ричард говорил: «Я вижу, ты не хочешь. Я предлагаю только прикосновения. Масло, руки, тепло. Если твоё тело отзовётся само — значит, «головная боль» пройдёт. Если нет — я отступлю. На сегодня».       — Я… — начал Рокэ, но голос сорвался.       — Ты весь в зажимах, — мягко, но настойчиво перебил Ричард. Его тон стал практическим, почти медицинским. — Скакал целый день. Завтра будут синяки на бёдрах, если не размять мышцы.       Рокэ вздохнул. Он верил. Верил, что Ричард отступит, если он скажет «нет» после массажа. В этой новой, шизофренической реальности это было правилом. И его тело, ноющее от усталости и зажатое в плечах и спине, отчаянно просило этих рук.       — Ладно, — сдался он. — Только массаж.       — Только массаж, — тут же, без колебаний, согласился Ричард.       Он работал методично, как врач. Сначала трапеции, ромбовидные мышцы, лестничные — разминая узлы стресса, скопившиеся за недели ада. Боль сменялась облегчением, и Рокэ не мог сдержать тихих стонов расслабления. Затем поясница, крестец, внутренняя поверхность бёдер — там, где действительно ныло от скачки. Руки Ричарда были тёплыми, сильными, уверенными. Они не ласкали — они лечили. Но под их воздействием замёрзшее, измождённое тело начало оживать. Кровь разгонялась, разливая по жилам тепло, а не леденящий страх. И это тепло, против воли Рокэ, начало стекаться в одну точку, разжигая там медленный, упрямый огонь.       Сначала Ричард действительно сосредоточился на зажимах. Его большие пальцы впились в трапециевидные мышцы у основания шеи, находя каменные узлы стресса и разминая их с безжалостной, хирургической точностью. Боль была острой, почти сладкой, сменяясь волной облегчения. Пальцы скользили вдоль позвоночника, прорабатывая ромбовидные мышцы, заставляя лопатки сходиться и расходиться. Ричард работал молча, дыша ровно, полностью погружённый в процесс. Он растягивал лестничные мышцы шеи, заставляя Рокэ поворачивать и наклонять голову, снимая спазмы, копившиеся, возможно, с самого начала этого кошмара.       Это было не просто приятно. Это было необходимо. Тело, долгое время бывшее лишь источником боли, стыда и напряжения, начало оттаивать, поддаваться. Рокэ не мог сдержать тихих стонов — не страсти, а освобождения.       Затем руки двинулись ниже. К пояснице. Крестец. Здесь движения стали медленнее, плавнее, но не менее целенаправленными. Большие пальцы втирали масло в ямочки над копчиком, разгоняя кровь, вызывая глубокое, пульсирующее тепло в тазу. Потом Ричард перешёл на бёдра. Внутреннюю сторону. Именно там, где от долгой скачки действительно ныли мышцы. Его ладони, сильные и горячие, скользили по нежной коже внутренней поверхности бёдер, разминая, растягивая, разгоняя кровь. И с каждым движением тепло расходилось всё дальше, всё ближе к центру, который начинал неумолимо наполняться тяжестью и жаром совершенно иного свойства.       Рокэ пытался сопротивляться. Думать о чём-то отвлечённом. Но его тело, грамотно и безжалостно разбуженное, жило своей жизнью. Дыхание стало глубже. Кожа под ладонями Ричарда запылала. А между ног уже стояла тугая, нестерпимая тяжесть, требующая внимания.       Ричард, кажется, чувствовал каждое изменение. Его руки ни на миг не теряли контакта. Он не торопился, не давил. Он просто продолжал, будто действительно занимался только «массажем». Но когда его пальцы, скользя по внутренней стороне бедра, в очередной раз прошли в опасной близости от промежности, Рокэ не смог сдержать сдавленного, хриплого вздоха.       Рокэ лежал, прижавшись лицом к рукам, и чувствовал, как это происходит. Как усталость отступает, уступая место другому, более примитивному и настойчивому чувству. Он хотел. Не сражаться, не убегать. Хотел… продолжения. Но страх, стыд и вопрос о ролях парализовали язык.       Ричард, закончив проработку бёдер, положил ладони ему на поясницу, просто грея.       — Лучше? — тихо спросил он. Рокэ кивнул, не поднимая головы. Потом, почти неслышно, выдавил:       — Ричард… а если… голова пройдёт… — он замолчал, не зная, как сформулировать главный, мучащий его вопрос о власти и унижении.       — Если пройдёт, — терпеливо помог Ричард, его пальцы легонько перебирали позвонки.       — Мы будем… — Рокэ вдохнул полной грудью, — будем как в брачную ночь? Ты позволишь мне? Или… как тогда, у гоганов, когда я связан?       Он выложил на стол свой самый страшный кошмар: вновь оказаться в роли пассивной стороны, быть обездвиженным. Ричард замер. Потом мягко, но твёрдо перевернул его на спину. В свете костра его лицо было серьёзным, но в глазах не было ни злорадства, ни разочарования. Было понимание.       — Всё будет, как ты захочешь, Рокэ, — сказал он тихо, наклоняясь и целуя его в шею, в уголок губ. — Сегодняшняя ночь — твоя. Ты выбираешь правила.       Это было всё, что нужно было услышать. Разрешение на контроль. На выбор. И в этом разрешении последний барьер рухнул.       Рокэ отвёл глаза, чувствуя, как жар заливает щёки. Он больше не мог притворяться.       — Кажется… голова больше не болит.       Ричард улыбнулся — широко, искренне, счастливо. Он наклонился и поцеловал его в губы — нежно, но глубоко, и в этом поцелуе было торжество не победителя, а архитектора, чей сложнейший механизм наконец-то начал работать как задумано.       — Ааа, — выдохнул он, отрываясь на сантиметр. — Кажется, теперь я знаю, как надо было с тобой договариваться с самого начала.       Это признание, смешное и страшное, дало Рокэ последнюю каплю наглости. Он посмотрел на Ричарда, затем его взгляд скользнул вниз, по его телу, к тому месту, где его собственное желание выпирало твёрдой, недвусмысленной линией под тканью. На головке уже проступила капелька влаги, блестящая в тусклом свете.       — А ты можешь… — голос Рокэ дрогнул, но он продолжил, — губами. Там. Как тогда?       Он не просил. Он проверял границы своей новой власти. Ричард посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул не просто интерес, а восторг первооткрывателя. Это было новое. Рокэ просил, диктовал, проявлял инициативу в рамках их… союза.       — Для тебя — всё могу, — просто сказал Ричард, и его голос был полон странной, почти нежной преданности.       Тогда Рокэ поднял руку и положил её на плечо Ричарда. Нежно, но с несомненным нажимом. И потянул его вниз, по своему телу, направляя к тому самому месту. Жест был яснее любых слов: «Вот. Здесь. Сейчас. И делай это, как я прошу».       Ричард позволил себя вести. Когда он опустился на колени между ног Рокэ, его взгляд, полный того самого фанатичного обожания и жажды, встретился с взглядом Рокэ. В этом взгляде не было покорности. Было согласие на обмен. Рокэ отдавал контроль над своим удовольствием. Ричард отдавал себя в инструмент для этого удовольствия. И в этой новой сумасшедшей игре они, наконец, оказались по одну сторону доски.       Ричард не заставил себя ждать. Повинуясь направляющему нажиму руки Рокэ, он скользнул вниз по его телу, и его губы, мягкие и влажные, обхватили головку его члена ровно в тот момент, когда Рокэ, не сдержавшись, выдохнул низкий, хриплый стон.       Это было не как тогда, в келье гоганов — акт завершения ритуала. Это было с самого начала — горячо, влажно, с намеренным, почти сладострастным усердием. Ричард не просто брал его в рот. Он исследовал. Его язык скользил по чувствительному уздечку, обвивал ствол, а губы создавали тугой, идеальный вакуум. Он смотрел наверх, на лицо Рокэ, и в его взгляде, затуманенном желанием, читалось не служение, а жадное любопытство и глубокая, животная радость.       Рокэ запрокинул голову, впиваясь пальцами в грубую ткань ложа. Его старая, талигойская система координат тут же подняла панику. «Он, герцог Алва, позволяет мужчине, своему мужу, делать с ним ЭТО. На глазах у прислуги!» Его взгляд метнулся к входу в шатёр. Марианна стояла на своём посту, её профиль был обращён к ним, но взгляд, как всегда, был устремлён в пустоту, будто она созерцала узоры на пологе. Она видела. Она всё видела. И это было…       Но Ричард в этот момент сделал что-то такое кончиком языка, что все мысли о Марианне, о приличиях, о позоре разом вылетели из головы Рокэ, сменившись ослепительной белой вспышкой чистого ощущения. Он ахнул, и его бёдра сами собой дёрнулись навстречу. Ричард не отстранился, лишь глубже принял его в себя, и Рокэ почувствовал, как головка упирается в невероятно горячее, тесное, пульсирующее горло.       «И где, чёрт возьми, этот шельмец так научился?!» — пронеслась дикая, нелепая мысль сквозь нарастающий туман наслаждения. И сразу же за ней — новая: — «Да кто его учил, неважно!»       Ричард работал ртом и руками с методичностью и страстью, которые он вкладывал во всё. Одна его ладонь крепко держала Рокэ за бедро, удерживая его на месте, другая скользила по его животу, груди, соскам, будто отмечая карту откликов его тела. Он не торопился, но каждый его вдох, каждое движение были направлены на одну цель: довести Рокэ до края. И он знал, как это делать.       А Рокэ… Рокэ учился. Учился отключать мозг, натренированный годами на сдержанность и контроль. Учился слушать только тело, которое горело и требовало больше. Его стоны становились громче, менее сдержанными. Он вцеплялся в волосы Ричарда не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже. Старая логика пыталась пробиться: «Ему должно быть стыдно! Он на коленях! При ней!» Но Ричарду, судя по довольному, почти мурлыкающему звуку, который он издавал, глубоко в горле, было не до стыда. Он был поглощён процессом. Он кайфовал. От власти ли над ситуацией, от самого ли акта, от отзывчивости ли Рокэ — было неясно. Но его абсолютная, блаженная беззастенчивость была заразительна и одновременно бесила.       — Ричард… — прохрипел Рокэ, пытаясь найти в себе силы для протеста, для напоминания о приличиях. Но в этот момент Ричард оторвался на секунду, его губы блестели, дыхание сбилось.       — Да, милый? — спросил он хрипло, и в его глазах горел такой открытый, такой ненасытный восторг, что все слова застряли у Рокэ в горле.       Вместо ответа Рокэ просто дёрнул его за волосы, притягивая обратно. Протест утонул в волне нового, ещё более глубокого проникновения. Ричард послушно вернулся к делу, и на этот раз его движения стали быстрее, решительнее. Его горло сжималось вокруг Рокэ с такой силой, что тому показалось, будто его засасывает в горячий, пульсирующий водоворот.       Марианна, капитан, весь мир за пределами этого шатра перестали существовать. Остались только это жгучее, сладкое напряжение внизу живота, эти умелые губы, этот предательски послушный язык и эти глаза, смотревшие на него снизу вверх с таким обожанием и голодом, что это, наверное, и было самым развратным из всего.       Когда волна накрыла его, вырвав из груди не крик, а длинный, сдавленный, животный рык, Рокэ на миг забыл, кто он, где он и с кем. Он просто был. И это было невыносимо хорошо. И невыносимо стыдно. И он не хотел, чтобы это прекращалось.       Ричард принял всё, не отстраняясь, и только когда последние судороги прошли, медленно отпустил его, вытирая губы тыльной стороной ладони с видом человека, только что завершившего сложную, но удовлетворительную работу. Он поднялся, его лицо было раскрасневшимся, губы опухшими, а во взгляде стояло то же самое, лишённое тени смущения удовлетворение.       — Ну что, — выдохнул он, садясь рядом и проводя рукой по взмокшей спине Рокэ. — Голова… теперь точно не болит?       Рокэ, всё ещё не в силах вымолвить слово, лишь бессильно кивнул, закрывая глаза. Внутри него бушевала гражданская война между стыдом и остаточным, дурманящим блаженством. Но одно он знал точно: пока Ричард смотрел на него так — будто он только что завоевал целое королевство, а не просто взял в рот — все доводы о приличиях казались смешными и ненужными. В этой новой безумной реальности Ричард установил свои правила. И Рокэ, к своему ужасу и изумлению, начал в них играть. И не просто играть. Начинать получать от этой игры удовольствие.