Жена для Северного Варвара.

      Рокэ лежал, прислушиваясь к отдающимся в висках ударам сердца и медленно отступающему туману удовольствия. Его тело было тяжёлым, расслабленным, почти невесомым, но где-то на периферии сознания змеилась мысль: «А он?»       Как будто уловив эту мысль, Ричард коснулся его плеча. Его пальцы были тёплыми и чуть липкими.       — Ты… совсем без сил? — спросил он тихо, его голос был хриплым, но в нём не звучало требования, лишь осторожный зондаж. Он придвинулся ближе, и Рокэ почувствовал твёрдое, неутолённое давление ему в спину. Ответ был очевиден.       Рокэ не ответил сразу. Силы? Сил не было. Но было странное, плавающее чувство… обязанности? Благодарности? Или того самого «единения», о котором Ричард так много говорил.       — Не очень, — пробормотал он.       — Я понимаю, — Ричард не отстранился. Наоборот, он обвил его рукой за талию, притягивая к себе так, что их спины и ноги совпали по изгибам. Его губы коснулись затылка Рокэ. — Тогда… если позволишь… я могу просто пристроиться сзади. В позе ложек, — он произнёс это так просто, будто предлагал поправить одеяло. — Тихо. Бережно. Ты почти ничего не почувствуешь. Только тепло. Только… близость. Больно почти не будет. Обещаю.       Это была не просьба о власти или доминировании. Это было предложение о близости, о завершении цикла. «Ложки». Поза, в которой они были равны, оба на боку, оба укрытые друг другом. Где проникновение было не актом завоевания, а актом… вхождения в общее пространство. Ричард продавал это именно так.       Рокэ молчал, ощущая, как напряжённое тепло внизу его спины настойчиво пульсирует. Его собственное тело, пресыщенное, откликалось на это не желанием, а каким-то глухим, инстинктивным пониманием: чтобы ритуал был полным, нужно отдать что-то взамен. И этот «обмен» сейчас казался менее страшным, чем всё, что было до этого.       — …Ладно, — наконец выдохнул он. — Только… как сказал. Бережно.       Перед тем как сказать «ладно», в голове у Рокэ пронеслась не логичная цепочка мыслей, а каша из чувств и инстинктов:       «Я устал. Я не хочу ещё одной битвы. Он только что… сделал мне хорошо. По-своему. По-своему чёртовски хорошо. И он спрашивает. Не приказывает. Предлагает «ложки». Как будто мы… равны в этом. Это ложь, но она звучит так убедительно. А ещё… ещё эта его настойчивость у меня в спине. Он не отстанет. Он будет уговаривать, говорить о близости, о единении, и в конце концов я сломаюсь. Но, если сломаюсь сейчас, по-своему, приняв его условия… может, будет меньше стыда? Меньше унижения? Как будто это был мой выбор. «Ложки». Звучит… почти безобидно. Почти по-человечески. И я так смертельно устал от борьбы. Просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы он получил своё и оставил меня в покое. Хотя бы на сегодня».       Это было не согласие от желания. Это была капитуляция от истощения, приправленная крошечной ядовитой надеждой, что на этот раз всё будет «лучше», «нежнее». И что, возможно, в этой уступке он сохранит хоть крупицу мнимого контроля.       Он почувствовал, как Ричард улыбнулся ему в шею.       — Конечно. Только так.       Когда Ричард начал готовиться, доставая масло, Рокэ инстинктивно напрягся и метнул взгляд к входу в шатёр. Марианна стояла там. Не отвернувшись, не смотря в пустоту, как раньше. Её взгляд был направлен прямо на них. Не оценивающий, не осуждающий — просто наблюдающий. Как стражник наблюдает за периметром. Но этого было достаточно.       Старый, дикий ужас — быть увиденным в таком положении — рванулся из грудной клетки к горлу. Рокэ дёрнулся, пытаясь отодвинуться.       — Ричард… — его голос прозвучал сдавленно. — Она… смотрит.       Ричард, смазывая руки маслом, лишь скользнул взглядом к Марианне и обратно.       — И что? — спросил он спокойно. — Она видит, как я забочусь о тебе. Как мы близки. В этом нет ничего постыдного, — он положил ладонь на напряжённый живот Рокэ. — Закрой глаза, если мешает. Дыши. Она — часть нашей охраны. Часть этого момента. Прими это.       «Прими это. Прими, что твоё самое интимное унижение — или близость — является частью чьей-то работы». Рокэ зажмурился, но ощущение взгляда на своей обнажённой спине, на том месте, куда сейчас притронется Ричард, жгло кожу, как раскалённое железо. Он не мог принять. Он мог только попытаться вытерпеть, уйти в себя, пока его предательское тело готовилось к тому, что должно было случиться.       Движения Ричарда были медленными, почти церемонными. Он не торопился. Сначала он открыл масло (то самое, с морисскими благовониями) и смазал себя, его движения были приглушёнными, деликатными. Потом его рука легла на бедро Рокэ, мягко отодвигая его, чтобы занять своё место. Он пристроился сзади, плотно прижимаясь всем телом, его дыхание было горячим на коже Рокэ.       Рука Ричарда скользнула между его ягодиц. Рокэ вздрогнул всем телом, мышцы спины и сфинктера сжались в один тугой, непроницаемый комок.       — Расслабься, — тихо сказал Ричард, его палец, смазанный и тёплый, лишь слегка давил снаружи, не пытаясь войти. — Я не спешу. Дай телу понять, что угрозы нет.       «Угрозы нет», — иронично подумал Рокэ, чувствуя, как от этой мысли его ещё сильнее сводит судорогой. Но Ричард был терпелив. Он просто ждал, водил пальцем по коже, пока спазм не начал понемногу отпускать — не от расслабления, а от мышечной усталости. Только тогда он осторожно, на выдохе Рокэ, ввёл кончик одного пальца.       Ощущение было знакомо, но от этого не менее чуждым. Тело протестовало, сжимаясь вокруг вторжения. Рокэ застонал, но не от удовольствия — от дискомфорта и стыда. «Он делает это при ней. Она видит это. Видит, как меня… готовят».       — Ещё немного масла, — попросил Ричард сам у себя, и звук откупоривания флакона прозвучал оглушительно. Прохладная струйка потекла внутрь, и палец вошёл глубже, начав медленные, разминающие движения.       Рокэ пытался отвлечься. Думал о чём угодно — о картах, о лошадях, о погоде завтрашнего дня. Но его сознание цеплялось за физические ощущения: за непривычное давление изнутри, за умелые движения пальца, находившего какие-то точки, от которых по спине бежали мурашки. Его тело, преданное и обученное неделями такого обращения, начало понемногу поддаваться, мышцы сменили протест на напряжённое, выжидательное безразличие.       — Всё нормально, — прошептал Ричард, вводя второй палец. На этот раз растяжение было болезненным, резким. Рокэ ахнул, его нога дёрнулась. — Терпи, милый. Это необходимо. Чтобы потом не было больно.       «Милый». Слово обожгло сильнее пальцев. Рокэ укусил губу, чувствуя, как глаза наполняются влагой от боли, унижения и этой дурацкой, ненужной нежности. Он ничего не просил. Он просто лежал и терпел, позволяя Ричарду делать с ним то, что тому было нужно. В этом была своя горькая простота.       — Расслабься, — прошептал Ричард, целуя его в плечо. — Просто доверься.       Когда пальцы вышли, Рокэ на миг почувствовал пустоту и глупое облегчение. Но оно длилось недолго. К тому же месту прижалось нечто гораздо большее, тупее, горячее.       — Готовься, — тихо сказал Ричард, и Рокэ почувствовал, как его бёдра раздвигают сильнее, чтобы занять позицию.       Первое давление было шоком. Даже после подготовки. Его тело взбунтовалось мгновенно и всем составом. Мышцы таза и сфинктера, только что начавшие расслабляться, снова дико сжались, пытаясь вытолкнуть вторжение, которое даже ещё не началось. Рокэ не сдержал резкого, панического звука и инстинктивно рванулся вперёд, пытаясь отползти.       Но Ричард был готов. Его рука, лежавшая на животе Рокэ, стала железной, прижимая его к ложу, не давая сдвинуться. Другая обхватила его за грудь, притягивая спиной к своей груди.       — Не уползай, — прозвучал у него над ухом твёрдый, но не злой голос. — Нельзя. Расслабься. Выдохни. Сейчас.       Рокэ, пойманный в ловушку между его руками и собственным ужасом, судорожно выдохнул. И в этот миг Ричард надавил сильнее. И вошёл. Не до конца. На какую-то часть. Но этого было достаточно, чтобы мир сузился до одного ощущения — невыносимого, разрывающего наполнения. Он был заполнен. Насильно. Его внутренности протестовали, спазмируясь вокруг инородного тела, но Ричард внутри был уже фактом.       — Вот так, — выдохнул Ричард, и его голос дрожал от напряжения. Он замер, давая Рокэ прийти в себя. Но телу было не до этого. Каждое волокно в Рокэ кричало, что это неправильно, что нужно изгнать это наружу. Спазмы были непроизвольными, болезненными, и каждый из них заставлял Ричарда тихо стонать — но не от боли, а от ощущения. — Дыши, чёрт возьми, дыши, — прошипел он, и его губы прижались к мокрому от пота затылку Рокэ. — Ты всё порвёшь, если не успокоишься.       Ричард замер, дав Рокэ перевести дух после мучительного спазма. Его дыхание было тяжёлым, но руки не отпускали.       — Тссс, всё, самое страшное позади, — прошептал Ричард, его губы были сухими и горячими на шее Рокэ. — Первые разы у всех так. У всех. Мне жаль, что тебе больно, моему Рокэ больно.       Он говорил это с такой странной, отстранённой нежностью, как будто утешал упавшего ребёнка. Его ладонь на животе Рокэ начала медленные, успокаивающие круги.       — Но ты привыкнешь. Со временем. Мышцы — они умные. Они запоминают. Сначала они принимают меня как чужака. На вражескую территорию. Потом… потом как временного гостя. А потом… — его голос стал тише, заговорщицким, полным тёплой уверенности, — потом как постоянного. Домой.       Он осторожно, едва заметно, двинул бёдрами, проверяя. Рокэ снова напрягся, но уже не так дико.       — Вот видишь? Уже чуть лучше. Нужно время. Возможно, раз пять, шесть… твоё тело научится принимать меня. И тогда… — Ричард замолчал, и в его голосе впервые прозвучало настоящее, жадное предвкушение, — тогда тебе будет приятно. Обещаю. Однажды будет. Если мы оба выживем.       Он снова поцеловал его в шею, как бы запечатывая обещание.       — Я научу тебя. Покажу. Тебе будет так же хорошо, как было мне… помнишь? В ту ночь в спальне? — Ричард заставил его вспомнить. И Рокэ помнил. Слишком хорошо. Как закатывались глаза Ричарда, как его тело выгибалось навстречу, как он хрипел «ещё» и «глубже», а потом затихал в немом, блаженном изнеможении. Притвориться в таком невозможно. Это было чистое, животное наслаждение. — Вот так же будет и тебе. Я найду твою волшебную точку. Такая есть у всех. И я её найду. И покажу тебе, что это такое.       Он говорил об этом как об эксперименте, захватывающем открытии, которое они совершат вместе. И в этом безумии была своя извращённая логика. Боль становилась не наказанием, а временным неудобством на пути к великому открытию. Унижение — платой за будущее удовольствие.       — А пока… — Ричард снова начал двигаться, теперь уже не в попытке войти, а в медленном, плавном ритме, — пока просто дай своему телу время. Привыкнуть. Первый раз уже позади. Второй — тоже. Дальше будет только лучше. Только приятнее. Обещаю, мой замечательный. Обещаю.       И под этот шёпот, полный фанатичных обещаний, под эти медленные, неотступные движения, Рокэ лежал, и его сознание разрывалось между болью в настоящем и призрачным, соблазнительным миражом будущего, где всё это не будет больно. А будет «приятно». Как тому было «хорошо». И эта мысль, ядовитая и заманчивая, была страшнее любой грубости. Потому что она заставляла его терпеть сегодня ради завтра, которое устраивало только Ричарда. Но другого завтра, похоже, больше не было.       И он вошёл дальше. Медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу Рокэ привыкнуть. Боли и правда уже почти не было — только глубокое, непривычное давление, чувство наполненности изнутри. Ричард замер, полностью погрузившись, и просто держал его, обнимая обеими руками, прижимая к своей груди. Их тела слились в одну изогнутую линию.       — Вот так, — выдохнул Ричард, и в его голосе звучало глубочайшее, почти блаженное удовлетворение. — Совсем не больно, правда?       Рокэ кивнул, не в силах говорить. Это было странно. Интимно до мурашек. Он чувствовал каждое биение сердца Ричарда у себя в спине, каждый его вдох. Они были соединены самым буквальным образом, и в этой неподвижности была какая-то невыносимая, тихая интенсивность.       Потом Ричард начал двигаться. Не тараня, а мягко покачивая бёдрами, скользя внутри него с невероятной, выверенной осторожностью. Его движения были не для собственного удовольствия — они были ритмичным утверждением связи, лаской изнутри. Одна его рука лежала на животе Рокэ, другая — на груди, ладонь прямо над сердцем, будто он ловил его отзвуки.       — Чувствуешь? — шептал Ричард ему в ухо, его голос был сонным, блаженным. — Как мы… одно целое. Как всё на месте.       И Рокэ, против всякой логики, чувствовал. Чувствовал не просто физическое соединение, а то, как стресс и остатки сопротивления вытекают из него вместе с этими плавными, нежными толчками. Его тело, уже разбуженное и довольное, откликалось не возбуждением, а глубоким, всепроникающим расслаблением и… принятием. Да, это было унизительно с точки зрения Талига. Но здесь, в темноте шатра, под этими тихими, настойчивыми ласками, это было просто… тепло. И близость. Которой он, как он с ужасом осознавал, начал жаждать.       Ричард не торопился к своей развязке. Он растягивал момент, как будто боялся, что он закончится. Его движения стали чуть глубже, чуть увереннее, но никогда — резкими. И когда он наконец затих, сдавленно выдохнув ему в шею, всем телом прижимая его к себе в последнем, сокрушительном объятии, Рокэ не почувствовал отвращения или нового унижения. Он почувствовал… завершённость. Как будто сложный, мучительный пазл наконец встал на своё место.       Ричард ещё несколько минут лежал, не двигаясь, тяжело дыша, его лицо было уткнуто в шею Рокэ. Потом он осторожно вышел, и Рокэ почувствовал пустоту, но теперь уже знакомую, почти… свою. Ричард тут же притянул его обратно, обнял, укрыл с головой одеялом, которое кто-то (Марианна?) тихо подсунул внутрь.       — Спи, — прошептал Ричард, и его голос был полон такой сытой, спокойной нежности, что она казалась почти настоящей. — Мы оба заслужили отдых. Завтра… завтра у нас важный день.       И Рокэ, завернутый в тепло и этот странный новый мир, где стыд причудливо смешался с блаженством, а враг стал самым близким существом на свете, заснул почти мгновенно. Его последней смутной мыслью было, что, возможно, «единение» — это не метафора. Это физический факт. И он, кажется, только что с ним столкнулся. Лицом к лицу. Или, вернее, спиной к груди.