Жена для Северного Варвара.

      Коридоры королевского дворца были ещё пусты — рассвет только тронул высокие стекла длинных, туннелеподобных оконных галерей, окрасив мрамор в свинцово-серый цвет. Но стража уже знала: к воротам мчится кто-то, кого гонят, словно тысяча фурий. Когда Ричард, сбивая с ног почтительного пажа, ворвался в прихожую, пыль с его дорожного плаща ещё висела в воздухе густым облаком.       Коронный маршал, дежуривший у дверей в личные покои, лишь бросил на него быстрый, оценивающий взгляд и без слов распахнул массивные дубовые створки.       — Его величество ожидает, — произнёс он глухо, и это была самая мягкая формулировка из всех возможных. — Он… уже в курсе. И освещён не лучшим светом.       Король стоял спиной к двери, у огромного окна, из которого открывался вид на спящий город. Его силуэт, несмотря на богатый камзол, казался высеченным из гранита — таким напряжённым и недвижным. Золотые нити вышивки на его плечах мелко дрожали, повторяя ритм коротких, резких вдохов. На полу, у ног роскошного ковра, лежали осколки хрустального кубка, и лужица темного вина медленно впитывалась в шерсть.       Ричард едва переступил порог, как Альдо резко развернулся. Его лицо не было искажено криком — оно было холодным, как лезвие, только в глазах бушевал тот самый «не лучший свет», предупреждённый маршалом.       — Он сбежал.       В голосе не было привычного королевского грома. Только шипящий, леденящий до костей холод, от которого кровь стыла в жилах.       — Альдо, выслушай…       — После всего, что ты для него сделал! — король фыркнул, и звук этот был пустым, ядовитым, лишённым даже тени истинного веселья. — Я хотел казнить его, Ричард! Выпотрошить этого талигского Ворона за то, что он посмел поднять руку на моего брата в его же опочивальне! А ты… ты его выпорол и оставил жить. Как героя. Как супруга. И вот твоя награда! Он бежал! Опозорил тебя перед всей Раканой!       Ричард напряг всё тело, стараясь не выдать слабость, подтачивавшую его изнутри после недавнего ранения. Но голос его прозвучал ровно, с той спокойной убеждённостью, которая всегда появлялась у него в моменты наивысшего давления.       — Если бы мы его казнили, брат, война вспыхнула бы с новой силой. Вся Оллария встала бы насмерть, мстя за своего павшего героя. А сейчас мы методично выдавливаем талигцев, пядь за пядью отвоёвывая землю. Ты знаешь, что я прав. Казнь была бы пиром для их пропаганды и могилой для наших солдат.       — Да, — Альдо шагнул вперёд, и пространство между ними наполнилось напряжением. — Зато теперь он жив. И, небось, уже стоит в стане талигцев, поправ ногой наш флаг и рассказывая сказки о своём «героическом побеге»! Ты понимаешь, что ты подарил им? Он вернётся в строй. Он поднимет их дух с колен. Он один стоит десятка наших генералов! Его тактика, его имя — это знамя!       Король тяжело выдохнул, закатив глаза к резному плафону потолка.       — Создатель, как же я ненавидел его всегда. И как ненавижу сейчас.       Ричард, превозмогая боль заживающей раны, сделал шаг навстречу. Не вызов, а попытку сократить дистанцию, ставшую вдруг пропастью.       — Брат. Посмотри на меня.       Альдо посмотрел. Медленно, неохотно, весь ещё кипя, но его взгляд, наконец, встретился со взглядом Ричарда, и в нём, помимо гнева, мелькнуло что-то другое — усталое, почти отцовское разочарование.       — Не назначай награду за его голову, — тихо, но чётко сказал Ричард.       — Ты с ума сошёл? — рявкнул король, но уже без прежней мощи. Протест стал автоматическим.       — Если ты это сделаешь, — Ричард не отступал, его слова падали, как капли, вытачивающие камень, — ты навсегда пригвоздишь его к знамёнам Талига. Ты сделаешь из него мученика и наёмника в одном лице. Ты хочешь, чтобы он остался у них? Чтобы командовал их армиями? Планировал против нас операции? Выигрывал для них битвы?       Альдо застыл. Гнев в его глазах начал уступать место холодному, стратегическому расчёту. Он ненавидел признавать правоту брата в этом, но ненавидел ещё больше саму мысль, что Рокэ Алва может принести Талигу реальную, а не мифическую пользу.       Ричард, видя эту трещину, шагнул ещё ближе.       — Оставь ему выбор. И он выберет нас.       — И что, по-твоему, заставит этого гордого, упёртого фанатика вернуться? — король язвительно фыркнул. — Ты? Твои прекрасные глаза?       У Ричарда дрогнули уголки губ, но он не опустил взгляд.       — Я его люблю.       В комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то за окном кричит ворона. Воздух словно выкачали, оставив лишь вакуум, в котором эти два слова прозвучали как признание в ереси.       Альдо медленно моргнул.       — Ты… его?       — Да.       — Ричард, ты его почти не знаешь! — в голосе короля вновь прорвалось раздражение. — Вы познакомились за недели до свадьбы! Он старше тебя на два десятка лет! Это… это блажь, увлечение, ничего более!       — Зато я изучил его, как никто другой, — парировал Ричард, и в его словах зазвучала странная, почти научная страсть. — Я читал всё, что смог найти. Каждый боевой отчёт, каждый приказ, подписанный его рукой. Его стихи, его заметки на полях тактических трактатов. Письма адъютантов, воспоминания сослуживцев. Да всё! Даже отчёты лекарей о его ранениях и судейские протоколы о его дуэлях!       Он невольно улыбнулся, и в этой улыбке была горькая нежность.       — Клянусь, Альдо, он действительно лучший фехтовальщик, которого рождал Талиг за последние сто лет. И он… он чертовски красив. Безбожно. И храбр до безумия. И умён, как дьявол. И…       — И дважды предал тебя! — оборвал его Альдо, но уже без прежней силы, скорее, констатируя факт. — Сначала стилетом в брачную ночь. Теперь — бегством. Это не любовь, брат. Это патология.       Ричард на мгновение отвернулся, глядя в осколки хрусталя на полу.       — Его предали первым, — тихо сказал он. — Фердинанд отдал его женой, как вещь, зная, насколько это унизительно в морали Талига. Он был загнан в угол, напуган, сбит с толку… А сейчас… сейчас ему просто некуда идти. И некому верить.       Альдо скептически скрестил руки на груди.       — У него есть Талиг. Отечество. То, за что он, как ты сам говоришь, сражался всю жизнь.       — Нет! — Ричард резко обернулся, и в его глазах вспыхнула та самая фанатичная убеждённость, которая пугала Альдо больше всего. — Если бы у него был Талиг — он бы не оказался со мной у алтаря. Талиг его презирает. Их законы и обычаи, хоть я и ненавижу их, но сейчас они играют нам на руку, проклинают то, чем он теперь является в их глазах.       Голос Ричарда понизился до напряжённого шёпота.       — Он «жена», Альдо. Все знают. Все обсуждают за кружками эля, что и как происходило в нашей опочивальне. Ему не станут подчиняться. Его будут травить. Растопчут. На Рокэ Алву будут смотреть с презрением даже последние рядовые. Король Фердинанд отказался от него в тот день, когда подписал брачный контракт. Маршал Манрик уже занял его пост и не отдаст обратно. А королева Катарина… — он сделал искусную паузу, — мои люди доложили Фердинаду об их интрижке. Ходят разговоры, что её последняя беременность могла быть не от короля. Даже если она и любила его, поверь, сейчас он лишь источник её проблем и она мечтает придушить его за все те беды, что на неё свалились из-за их мимолетной связи.       Альдо резко вскинул бровь, и в его взгляде промелькнуло холодное удовлетворение.       — Прекрасно. Просто восхитительно запутанно.       Ричард сделал последний, решающий шаг.       — Его сюзерен предал его, подарив тебе как дипломатический сувенир. Любовница отвернулась. Боевые товарищи гибнут — на фронте, многие ранены и убиты, живые — терпят поражение за поражением! Талиг сдаёт территории нам. В Талиге у него нет будущего. В Талиге у него не осталось ничего. Ни будущего, ни прошлого. Только позорное настоящее.       Он опустил голову, и в его позе впервые за весь разговор появилась тень отчаяния.       — Осталось только два пути.       — Назови, — тихо потребовал Альдо.       — Перейти к нам. Или найти себе красивую смерть в бою.       Ричард поднял на брата глаза, в которых горела странная смесь надежды и обречённости.       — Давай молиться, чтобы он выбрал не последнее.       Король провёл ладонью по лицу, смахнув невидимую усталость, и выдохнул долго и шумно.       — Создатель… почему ты влюбился именно в этого многоходового, колючего демона в человеческом обличье?       Ричард тихо, хрипло рассмеялся. Звук был горьким, но в нём слышалось и облегчение.       — Не спрашивай. Просто влюбился. Сильнее и безрассуднее, чем когда-либо считал возможным.       Альдо подошёл к нему и, к собственному удивлению, положил руку на его плечо — не властно, а с той странной, редко проявляемой мягкостью, которую он берег для самых близких.       Он не сказал «твоей жене». Был слишком тактичен — или слишком жесток — для этого. В глубине души Альдо Ракан был уверен: у Ричарда и Рокэ нет будущего. Алва, скорее, сдохнет в канаве, чем вернётся на роль «герцогини». Но говорить это сейчас, когда брат и так выглядел разбитым, было бы изуверством.       Ричард ничего не ответил. Он лишь закрыл глаза, принимая этот жест молчаливого перемирия.       — Но, — король всё же добавил, отводя руку и возвращаясь к своему обычному, деловому тону, — награду за его голову я… пока не назначу.       Ричард поднял голову, и в его взгляде вспыхнула искра чего-то, что могло быть благодарностью.       — Спасибо.       Альдо фыркнул, отмахиваясь.       — Да не «спасибо». Просто я не хочу, чтобы ты страдал из-за собственной романтической дурости больше, чем уже страдаешь.       Он обнял брата — быстро, по-мужски, но крепко, на миг сжав в объятиях.       — И если этот негодяй когда-нибудь действительно появится у нас под знамёнами, — прошептал король ему на ухо, — я лично заставлю его благодарить все силы света за то, что ты когда-то упросил меня не отрубать ему голову.       Ричард хрипло рассмеялся, прижимаясь лбом к плечу двоюродного брата-короля, позволяя себе на секунду эту редкую слабость.       — Альдо… я надеюсь, ты тоже однажды кого-нибудь полюбишь. Так же сильно.       Король закатил глаза, отстраняясь, и на его лице вновь появилась привычная, слегка саркастичная маска.       — Упаси Создатель. У меня и так хватает головной боли. Последнее, чего я желаю, это чтобы в меня ещё и тыкали стилетом по ночам.       Ричард улыбнулся — впервые с того момента, как покинул Надор. Улыбка была усталой, с горечью, но это была улыбка. В ней таилась тень надежды, которая, как он теперь знал, была его главным оружием и самой страшной ахиллесовой пятой.

***

      Кабинет короля Фердинанда был погружён в предрассветный мрак, нарушаемый лишь неровным светом догорающих свечей. Воздух был густ от запаха воска, пыли и непрожитой тревоги. Фердинанд не спал уже вторые сутки — война пожирала Талиг стремительнее, чем любая эпидемия, и каждый новый доклад с фронта смещал его представление о реальности всё дальше в сторону хаоса. Но то, что ему предстояло услышать сейчас, не имело отношения к картам и диспозициям. Это был удар ниже пояса, целящийся прямо в душу, в самое незащищённое место — в его пошатнувшуюся веру в тех, кого он считал своими.       Дверь распахнулась с тихим, но зловещим скрипом, и в проёме замер главный камергер, Ланде. Его обычно невозмутимое лицо было белым, как мел, но в глазах читалась солдатская твёрдость человека, идущего на верную гибель.       — Говори, — проскрипел Фердинанд, не поднимая головы от карты, где красные флажки Раканы теснили синие значки Талига. Его пальцы судорожно сжимали резной подлокотник кресла.       — Ваше величество… по столице, по всему дворцу ползут слухи. Не обычные сплетни. Настойчивые, детальные, словно их сеют умелой рукой.       — Какие ещё слухи? — король оторвал взгляд от карты, и его глаза, запавшие от бессонницы, были похожи на тлеющие угольки. — Мне сейчас не до придворных пересудов, Ланде. У нас война.       — О… о королеве Катарине, ваше величество. О её… личной связи.       Повисла тишина настолько полная и гнетущая, что казалось, даже пламя свечей замерло, боясь потревожить её. Фердинанд застыл. Медленно, с болезненной осторожностью человека, который боится, что одно неверное движение сорвёт его в пропасть, он переспросил:       — Связи? С кем?       Камердер сглотнул, и это движение было слышно в гробовой тишине.       — С… с герцогом Алвой, сир. С первым маршалом. Люди шепчут, что между ними был… роман.       Скулы Фердинанда свело так, что послышался лёгкий хруст. Но он молчал, и это молчание было страшнее любого крика.       — И что ещё шепчут? — выдавил он наконец, и его голос звучал чужим, плоским.       — Что… что королева могла… — Ланде закрыл глаза на мгновение, собираясь с духом, — могла забеременеть не от вас, ваше величество. И что, терзаемая сомнениями и страхом позора, она решила избавиться от плода. Самостоятельно. Без помощи лекаря.       — Чушь, — отрезал Фердинанд автоматически, но слово сорвалось с его губ безжизненно, лишённое всякой убедительности. Оно повисло в воздухе и рассыпалось прахом.       Ланде лишь молчал. И это молчание было красноречивее любых опровержений: это была не чушь. По крайней мере, в неё уже поверили те, чьё мнение что-то значило.       Фердинанд встал. Резко, с таким порывистым движением, что тяжёлое кресло откатилось назад и глухо ударилось о пол.       — Когда? — прошипел он, и в этом одном слове была сконцентрирована вся нарастающая буря.       — До… до заключения брака Алвы с герцогом Надорским, сир. С полгода назад. Тайно, через придворную травницу, которая теперь бесследно исчезла. Следствие полагает, что ей помогли скрыться.       Фердинанд медленно провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть не только усталость, но и саму картину, которую нарисовали ему слова Ланде. Внутри него клокотали и бились друг о друга две чудовищные волны. Первая — ярость, слепая, животная, жаждущая разрушения. Она. Его Катарина. Его королева, его ложе, его доверие… и Рокэ. Его маршал. Его правая рука. Его… друг? Вторая — пронзительная, унизительная боль, чувство глубокого, личного предательства, от которого хотелось завыть.       Но под этим хаосом чувств, в самых тёмных глубинах его сознания, уже пробивался росток иной мысли — отвратительной, но несущей странное, извращённое облегчение.       «Если это правда… значит, не я предал первым. Не я сломал вернейшего из своих мечей, отправив его на унизительный брачный ложе. Это он. Это Алва предал меня. Он разрушил всё сам. Я… я не виноват».       Мысли эти были ложью. Он знал это. Глубоко внутри, за всеми слоями гнева и самооправдания, жила горькая правда: он, Фердинанд, первым нарушил священный договор между сюзереном и вассалом. Он пожертвовал Рокэ ради политики, зная, на что обрекает. Но признать это вслух, даже перед самим собой, значило признать себя слабым королём, плохим правителем, человеком, сломавшим лучшего из своих воинов. А на это у него не хватило бы духа.       И поэтому ярость взяла верх. Она вырвалась наружу, заливая собой стыд и боль.       — То есть… — его голос стал хриплым, срывающимся, — моя жена… носила в себе чужое семя?! Чьё? Его?!       Он вдруг ударил кулаком по столу. Массивная дубовая доска содрогнулась, чернильница подпрыгнула и опрокинулась, выплеснув тёмную, похожую на кровь жидкость прямо поверх карты с наступающими красными флажками Раканы.       — АЛВА?!       Он выкрикнул это имя так, будто оно было воплощением всей мерзости мира.       Камергер зажмурился, не в силах вынести этот взгляд.       — Говорят, она… она испугалась, сир. Испугалась, что, если родит девочку, сомнений не будет. Но если мальчика… вы могли бы начать задавать вопросы. А она… не смогла бы вынести такого позора.       — ПОЗОРА?! — Фердинанд вскрикнул, и в его голосе прозвучала настоящая, неистовая агония. — ОНА ОБЕСЧЕСТИЛА МЕНЯ! Мою постель! Моё имя! Она МОЯ женщина! Клянусь всеми силами Заката и Рассвета, я бы…       Он резко оборвал себя, сжав кулаки до хруста в костяшках. Слова застряли в горле, отравленные горечью и бессилием. Он зашагал по кабинету быстрыми, неровными шагами, как раненый зверь, загнанный в угол.       — Алва… — бормотал он, и каждое повторение имени было будто плевком. — Алва посмел? С ней? С моей женой? С моим человеком? И это после всего, что я для него сделал?! Я поднял его из грязи! Сделал первым маршалом! Дал ему славу, власть, доверие! И чем он отплатил? Тем, что соблазнил мою королеву? Осквернил мой дом?!       Он остановился посреди комнаты, схватившись за грудь, где жгло, как от раскалённого железа. Осознание, холодное и ядовитое, подбиралось к самому сердцу. «Я предал Алву первым».       Он знал это. Когда подписывал тот брачный контракт. Когда отдавал приказ. Когда смотрел, как тот уезжает в Надор с лицом человека, идущего на эшафот. Он знал.       Но сказать это вслух… Нет. Это было невозможно. Это было равносильно капитуляции. И тогда его ярость нашла новую, удобную цель — самого Рокэ.       — Это он меня предал! — заорал Фердинанд, обращаясь уже не к Ланде, а к призракам, населявшим кабинет. — Он! Первый! И судьба его покарала! Пусть знает весь Талиг — я невиновен! Он всегда был развратником! Змеёй подколодной! Мерзавцем, который за спиной благодетеля соблазнил его жену! Он… он убил возможного наследника! Мальчика, который… который мог быть… моим сыном…       Голос его оборвался, переходя в сдавленный, бессильный шёпот. Он закрыл лицо руками, но это был жест не скорби, а отчаянного отрицания.       — Нет… это не я. Это не я виноват.       Он простоял так долго, пока тени от свечей не удлинились, сливаясь с предрассветным мраком за окнами. Потом медленно опустил руки. Глаза его были красными, но в их глубине теперь горело не горе, а хищное, оборонительное безумие человека, который выбрал ложь, потому что правда для него непереносима. Он выпрямился, отряхнул рукав камзола от невидимых соринок. Теперь он снова выглядел как король, принимающий тяжёлое, но необходимое политическое решение. А не как мужчина, у которого только что вырвали из-под ног последнюю опору.       — А если я когда-нибудь снова увижу Рокэ Алву… — его голос стал тихим, ровным, холодным, как сталь клинка, который только что заточили. — Я собственными руками сверну ему шею. Как предателю. Как осквернителю моего дома. И пусть все знают почему.       Ланде поклонился, глубже и почтительнее обычного, и бесшумно отступил, оставив короля одного в опоганившемся кабинете, среди запаха пролитых чернил, догорающих свечей и разломанных вдребезги иллюзий. Фердинанд остался стоять, глядя в тёмное пятно на карте, которое медленно поглощало синие флажки его армий. Он выбрал свою правду. И эта правда была ядовитой, но она давала ему силы жить дальше — ненавидя того, кого он когда-то почти любил.       Комнату заполнял мягкий, обволакивающий запах тёплых благовоний — королевская смесь сандала, мирры и чего-то сладковатого, почти пряного. Катарина любила этот аромат, он помогал ей отгородиться от мира, создать иллюзию покоя. Сегодня аромат казался густым, тяжёлым, почти удушающим — как предчувствие.       Она сидела у камина, когда дверь в её покои распахнулась без стука, без предупреждающего шёпота пажей. Фердинанд вошёл один. Без стражи, без свиты. Тень его фигуры, отброшенная на паркет светом из коридора, была длинной и искажённой. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.       Королева резко обернулась, приподнявшись с дивана, и инстинктивно прижала к груди раскрытую книгу, как щит.       — Фердинанд? Что-то случилось? Ты… бледен. Или это свет?       Он не ответил. Прошёл через комнату медленно, почти церемонно, и остановился у камина, спиной к огню, так что его лицо оказалось в глубокой тени. Только глаза блестели в полумраке, отражая трепет пламени. Этот спокойный, методичный подход был страшнее любой ярости.       — Мы поговорим, Катарина, — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но в этой ласковости была ледяная сталь. — Мне нужно… кое-что уточнить. Для ясности.       Она напряглась всем телом. Это было не просто напряжение — это был животный, древний страх, когда воздух внезапно наполняется запахом хищника. Женский инстинкт, который никогда не обманывал.       — Конечно, — она попыталась, но её собственный голос прозвучал чужим, натянутым. — О чём?       Король сделал шаг вперёд, выходя из тени. Свет лампы упал на его лицо, и она увидела не гнев, а странную, сосредоточенную пустоту. Как у хирурга перед началом сложной и опасной операции.       — Ты… — он сделал паузу, давая каждому слову лечь между ними, как камень, — когда-то, несколько месяцев назад, обращалась к придворной травнице. Тайно. Без ведома лекарей. За определёнными… травами.       Сердце Катарины пропустило удар, замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что ей показалось, это слышно в тишине комнаты. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и восковой. Она попыталась совладать с паникой, вдохнула, но воздух не шёл в лёгкие.       — Откуда… откуда ты знаешь об этом? — выдохнула она, и сама услышала в своём голосе ту самую вину, которую пыталась скрыть.       — То есть, это правда, — произнёс Фердинанд мягко, без интонации, просто констатируя факт, который теперь висел между ними, как приговор.       Она закрыла глаза. Роковая ошибка. Нужно было смотреть ему прямо в лицо, отрицать, гневаться, что-то! Но её охватила такая волна старого, запрятанного страха, что веки сомкнулись сами, предательски.       — Это было… в ужасное время, — прошептала она, не открывая глаз, будто говоря с призраком. — Я была в отчаянии. Я думала, что беременна и… и что это будет…       — Не мой ребёнок, — закончил он за неё, и его голос оставался ровным, почти бесстрастным.       Катарина не смогла произнести «нет». Слово застряло в горле комком стыда и лжи. Молчание стало её признанием.       Фердинанд медленно прошёлся вдоль каминной полки, касаясь пальцами резных украшений. Его движения были сдержанными, но в них читалась та же ярость, что и у зверя, мечущегося в тесной клетке — ярость, сдерживаемая лишь железной волей и годами королевского воспитания.       — А отец? — спросил он, глядя на языки пламени, а не на неё. — Кто он?       — Фердинанд, прошу…       — Кто? — это было уже не вопрос, а требование, высказанное тем же тихим, неумолимым тоном.       Она молчала. И это молчание, протянувшееся на несколько ударов её бешено стучащего сердца, было красноречивее, страшнее и унизительнее любого имени. Оно говорило само за себя.       Король замер. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулся к ней. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, словно перед грозой.       — Значит, Алва, — произнёс он уже не спрашивая, а утверждая. Вынося вердикт.       Она вспыхнула, наконец открыв глаза. В них был не только страх, но и вспышка гнева, гордости, чего-то такого, что она долго в себе давила.       — Ты не имеешь права так говорить! — её голос дрогнул, но прозвучал громче, чем она планировала. — И я… я не была уверена! Я боялась, что ребёнок… что он внешне…       — Будет похож на него, — безжалостно закончил Фердинанд. — На человека, которому я доверял больше, чем собственному тени. На маршала, которого вознёс на вершину, сделав вторым после себя в королевстве. На вассала, которому… — он резко, с хрипом вдохнул, — которому отдал всё. Власть, славу, доверие. Даже позволял спорить с собой на Совете и диктовать решения. И это… это была его благодарность?       Он сделал шаг к ней, и теперь расстояние между ними сократилось до опасно малого.       — И ты решила… избавить меня от позора? Добрая. Благочестивая. Преданная жена.       Катарина задрожала, но не отступила. Что-то внутри неё, загнанное и приниженное годами, вдруг выпрямилось.       — Я думала о короне! О тебе! О стабильности государства! — выпалила она, и в её словах была доля правды, замешанная на отчаянии.       — Не лги мне в лицо, Катарина, — впервые за весь разговор его голос сорвался, в нём прорвался сдавленный, ядовитый гнев. — Ты думала о себе. О том, что будешь рожать ребёнка от него. О том, что будешь каждый день смотреть на это лицо и видеть в нём его черты. И боялась, что однажды и я увижу.       Королева сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Ты презирал меня тогда, Фердинанд, — прошептала она, и в её шёпоте звучала давняя, незаживающая обида. — Ты был холоден, как мраморная гробница. Я была одна. Совершенно одна в этих стенах. А он… он смотрел на меня. Как на женщину. А не как на королевскую регалию.       Фердинанд тихо, ужасно тихо рассмеялся. Звук был похож на скрип ржавых петель.       — Ах, значит, я виноват? И в этом тоже? Я довёл тебя до его постели своим… равнодушием?       — Я не говорю, что ты виноват, — она отвела взгляд, не в силах больше выдерживать этот ледяной, пронизывающий взгляд.       — Но ты это думаешь. Всё это время думала.       Он подошёл вплотную. Его движение было быстрым и точным. Он взял её за подбородок, принудительно подняв её лицо, заставив снова встретиться с его глазами. Его прикосновение было холодным, как сталь.       — Учти, — прошептал он так тихо, что это было похоже на ласковость, но в каждом слове чувствовалась смертельная угроза, — если эти слухи, которые уже ползут, как гадюки, по дворцу, вырвутся наружу… Если армия, которая обожала его, поверит, что ты, моя королева, уничтожила ребёнка — моего или его, это уже не важно… то знай.       Он наклонился так близко, что их разделял лишь один вздох, и она почувствовала холодное дыхание на своей коже.       — Я не смогу тебя защитить. Никто не сможет. Ни корона, ни стены, ни моя власть. Их ярость не удержит ничего.       Лицо Катарины исказилось чистым, неконтролируемым страхом. В её глазах отразилось полное понимание: он говорит не о гневе толпы, а о чем-то более страшном — о его собственном, холодном, расчётливом решении принести её в жертву.       — Фердинанд… мы можем…       Он резко отпустил её, словно обжёгшись о её кожу, и отступил на шаг.       — И ещё, — его голос снова стал ровным, административным. — Отныне ни одного шага без моего ведома. Ни одной личной записки, ни одного визита, даже к духовнику. Твои фрейлины будут отобраны мной лично. Ты — под моим личным, неусыпным надзором.       Она побледнела ещё больше, если это было возможно.       — Ты… заключаешь меня под домашний арест? В моих же покоях?       — Я сохраняю корону, — холодно парировал он. — И ту хрупкую иллюзию власти, которая у нас ещё осталась. Всё остальное — вторично.       Он сделал паузу, глядя на неё сверху вниз, и в его взгляде не было уже ничего человеческого — только расчёт правителя, оценивающего угрозу.       — А твоя жизнь, Катарина, увы, идёт в придачу к этим приоритетам. Постарайся не усложнять.       Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал в тишине комнаты громче артиллерийского залпа.       Катарина не выдержала. Ноги подкосились, и она рухнула на диван, глухо, как мешок с костями. Она закрыла лицо ладонями, но слёз не было — только сухая, сковывающая всё тело дрожь и леденящее душу осознание ловушки, которая захлопнулась вокруг неё навсегда. Унижение, страх и абсолютная, беспросветная безнадёжность.       Фердинанд, шагая по пустынному коридору, не обернулся. Он уже стирал из памяти образ её испуганного лица, заменяя его на новый пункт в длинном списке кризисов, которые ему предстояло решить. Личные драмы были роскошью, которую он больше не мог себе позволить. В его мире теперь остались только холодный расчёт, политическая необходимость и тень человека по имени Рокэ Алва, которая отныне будет преследовать его в каждом тихом уголке дворца.