Нити расстояния

Парни двигались по аэропорту слаженно и быстро, издалека напоминая участников какого-то известного бойзбенда. Они нигде не задерживались и старались максимально избегать посторонних взглядов, которые могли за них зацепиться, или же направленных камер телефонов. Особенно целенаправленно к вылету в ОАЭ двигался один из них, ведь до закрытия регистрации на посадку оставались считанные минуты. Блондин двигался по кафелю плавно, словно каждый его шаг попадал в бит, с ровной, почти модельной походкой. Лёша за это короткое время заметно повлиял на его чувство стиля, и теперь издалека Парадеевич и вправду был похож на модель какого-то модного бренда. Можно было хоть сейчас снимать тренд под pink + white: широкие багги-джинсы, стёганая куртка цвета хаки, в руках спортивная сумка Chrome Hearts. На глазах — привычные очки в коричневой оправе, а волосы прикрыты чёрной шапкой с изображением скелета, из-под которой выбивались короткие белые пряди. Саша двигался с такой внутренней сосредоточенностью, что всё вокруг теряло значение. Казалось, любое препятствие, внезапно оказавшееся на его пути, мгновенно станет случайностью, не стоящей внимания — он бы обошёл, перешагнул, не задержав ни взгляда, ни дыхания. Потому что мыслями он был далеко отсюда, оставаясь единственным, кто почему-то слишком часто проверял телефон и оглядывался вокруг, словно вожак стаи, сканирующий пространство — не приближается ли угроза. Лёша шагал легко впереди, небрежно покачивая своей ручной кладью и чуть задрав голову вверх. Он чувствовал лёгкость, даже лёгкий трепет перед предстоящей поездкой, но стоило ему обернуться назад — в животе словно раскрывались сотни бутонов цветов, а мир вокруг становился ярче и насыщеннее. Когда одни безумные чувства в человеке вытесняются другими, ещё более сильными, — выживаемо ли это? Раньше его разрывали тоска, боль и удушье одиночества и то, как невыносимо сильно он желал оказаться рядом с ним. А теперь его словно физически плавила любовь. От одного лишь прикосновения он будто плыл, а от улыбки был готов растечься лужей у его ног. Это была та самая болезненная любовь — безумие и созависимость, в которой настроение Лёши теперь полностью зависело от того, что чувствовал Саша и в каком он был состоянии. Когда Саша был счастлив, Лёше хотелось петь о любви ко всему миру и смотреть на мир его счастливыми глазами. Когда ему становилось грустно и он о чём-то задумчиво смотрел в монитор компьютера, поспешно закрывая его, стоило Лёше зайти в комнату, — ему хотелось прикоснуться к нему, этим прикосновением перенестись в его голову, немой попыткой узнать, о чём его тревоги и мысли; слиться с его кожей, раствориться в нём, забрать с собой все его переживания и этот тяжёлый взгляд. А когда он злился, Лёша сжимал его запястья у своей грудной клетки, словно позволяя этим жестом выместить на нём злость, ожидая, что тот сожмёт пальцы на его шее или швырнёт о стену, но Саша ни разу не позволил себе перейти эту черту и никогда даже не допускал мысли о подобном. Лишь удивлённо скользил глазами по его лицу, едва приоткрывая губы в немом вопросе, будто не находя слов, и, не в силах до конца осознать, кем он для него является на самом деле — и насколько далеко Лёша готов зайти ради него, насколько бесконечно готов отдать себя целиком. Но самое тяжёлое заключалось в другом: Лёше до боли трудно было не выдать себя, не дать понять Саше, насколько он по нему сходит с ума, насколько невыносима мысль о том, что однажды по какой-то причине ему придётся засыпать без него. Ему нужно было казаться нормальным — и он всё ещё держался, хоть и на пределе. Потому что если бы следующей прихотью Саши стало условие — быть рядом с ним можно было лишь ползая на коленях, и каждый раз, когда он говорит, сидеть у его ног, затаив дыхание и вслушиваясь в каждое слово, — Лёша не колебался бы ни секунды. Он принял бы это как единственно возможную цену за право оставаться рядом, готовый добровольно уменьшить себя до тени, лишь бы не исчезнуть из его жизни. Ночной перелёт длиной в пять часов казался самым выгодным вариантом: немного подремать в самолёте, прилететь на рассвете, и при этом иметь впереди целый день. Большинство пацанов после сытного ужина уже разошлись по своим местам — кто-то лежал, уткнувшись в телефон, кто-то уже дремал. Но одно трио всё ещё бодрствовало, уютно устроившись в бизнес-классе на месте Парадеевича и обсуждая что-то очень важное: — Умоляю, Саня, тебя одного ещё ни разу не было у меня на канале, — Илюха сидел на краю в позе лотоса, почти по-детски сжавшись, и в этой позе было что-то нарочито умоляющее. — Ты хочешь сказать, что идея потратить безграничное количество денег в Дубае, имея на руках мою безлимитную карту, тебя ничуть не привлекает? Неужели у тебя уже всё есть? Парни разговаривали шёпотом. Пространство с ещё парой мест бизнес-класса освещал лишь тусклый светильник над Сашиным местом. Перегородок не было, и лишь изредка проходящие бортпроводники могли заметить, как Парадеевич, Кореш и Эксайл всё ещё спорили вместе, пока остальные пассажиры уже находились или были на полпути к царству снов. Саша расположился на своём уже разложенном месте так, будто это было не кресло в самолёте, а его личная территория, в которой он чувствовал себя абсолютно свободно. Он полулежал, спиной опираясь о мягкую спинку, одна нога была согнута и небрежно лежала на постели, другая — тоже согнутая — упиралась стопой, создавая ощущение расслабленной, почти ленивой уверенности в каждом его движении. — Бля, хорошо, я согласен! Но тогда ты идёшь кататься со мной и Гориллычем в пустыню, — протянул Саша лениво, не отрывая взгляда. — К сожалению, один из нас трусишка и наотрез отказывается. Илья моментально считал о ком идёт речь и с тёплой улыбкой обернулся к Корешу, мягким смехом заполняя пространство. Саша же чуть наклонил голову, и в его улыбке стало больше огня. Он говорил Илье, но прищур и нахальная ухмылка были обращены к сидящему рядом Корешу. — Он просто обладатель не таких больших яиц, как у нас с тобой, Илюха, — с интонацией явной уверенности в том, о чём говорит. Лёша буквально физически чувствует, как в одно мгновение становится пунцовым с головы до пят, на секунду даже теряясь. Затем он резко выдёргивает маленькую подушку из-под поясницы Саши и со всего размаха ударяет его по башке, под звонкий смех начиная сыпать угрозами, пока Илюха заливается смехом и почти падает на пол. — Прошу прощения, — раздаётся за спиной строгий, но вежливый голос на английском. Как будто из пустоты перед ними появляется фигура бортпроводницы в идеально выглаженной форме Emirates. Лёша мгновенно прячет подушку за спиной, а остальные двое замирают. — Мы получили жалобы от других пассажиров, — продолжает она спокойно и профессионально. — Я бы хотела попросить вас вернуться на свои места и предложить горячие напитки, чтобы вы могли спокойно устроиться и отдохнуть. — Окей, простите. Увидимся утром, пацаны, — быстро попрощался Илья и направился к своему месту рядом с оператором Даней. — С удовольствием выпил бы чаю с лимоном. Можно зелёный? Моё место 2Б, — обращается Лёша к бортпроводнице. Та с удовольствием принимает заказ и удаляется за ширму. Как только парни остаются вдвоём, Саша так и остаётся лежать на месте, пристально наблюдая за каждым движениями Лёши. Оглянувшись по сторонам, тот перекидывает ногу через блондина и тянется к светильнику над его головой, быстро выключая его и погружая их в такую желанную темноту. Лишь редкие иллюминаторы, не закрытые шторкой, как и у места Саши, пропускают лунный свет и огни самолёта, разрезающие темноту и подсвечивающие их силуэты. Саша смотрит на Лёшу снизу вверх, слушая шум самолёта и чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Они находятся на высоте больше девяти тысяч метров над землёй, но он будто ещё выше. Где-то внизу горят огни мегаполисов, где-то прямо в эту секунду люди любят, ссорятся или мирятся; кто-то спустя годы разлуки вновь встречает своего человека, кто-то недавно его потерял. Но Саше повезло — он видит его здесь, рядом. Так близко, как только позволяют им их тела. Пальцы, скользящие по его щекам, кажутся такими горячими, что Саша не выдерживает. Он приподнимается на локтях и целует Лёшу — и от переполняющих чувств будто теряет опору под собой, словно гравитация на мгновение исчезает. Лёша был поистине нетерпелив, грубо и без стеснения проникая языком в горячий рот. Казалось, он ждал этой близости так долго, что едва сдерживал готовый сорваться стон. Его пальцы скользили по твёрдой груди, пока он нехотя не разорвал поцелуй, жадно хватая воздух. Внезапно в коридоре между рядами кресел слышатся приближающиеся шаги, из-за чего Лёша вскакивает с места и резко возвращается на своё сиденье, стараясь двигаться бесшумно. От резко и неожиданно прерванного поцелуя становится холодно — хочется укрыться самым тёплым шерстяным одеялом, какое только существует. Саша с разочарованием выдыхает и оборачивается вправо, видя миллионы огней на земле. В зелёных глазах отражается мир под ним — решимость и трепет перед неизвестностью и опасностью. Глаза сверкают, но в душе становится дурманяще тяжело от мысли о том, что ждёт его, как только он ступит на землю.

***

Дубайский воздух за первые сутки успел прогреть холодные пальцы и въесться под кожу. Тёплая одежда осталась где-то в прошлом — её сменили лёгкие футболки, а в волосах путался горячий ветер вперемешку с песком. Всё вокруг будто дышало медленно и лениво, обещая впереди дни чистого движа, новых ощущений и жизни без тормозов. Толком не поспав в самолёте, первый день они провели на пляже, растворяясь в солнце, воде и разговорах ни о чём, не замечая, как тянется время, и как незаметно оно перетекает в вечер, а затем и в ночь, оставляя после себя только приятную усталость, разлитую по телу. Уже в коридоре перед номерами они наспех сыграли в «камень, ножницы, бумага» и разошлись по комнатам по двое. Парадеевич ворчливо бурчит, заходит в номер первым и, обернувшись, смотрит сквозь Илью на входную дверь. Сил не было ни на разговоры, ни тем более на какие-то разборки. В голове лениво крутится одна мысль: найти бы нормальный, не палевный предлог поменяться с Фрамой и оказаться в комнате с Лёшей. Или убедить Илюху? Но мысли путаются, расплываются, не собираясь во что-то внятное. Как только голова касается подушки, всё внутри сразу отпускает. Тело проваливается в сон — глубокий, тёплый. Лишь последняя мысль цепляется еле-еле: «Завтра что-нибудь придумаю…» К удивлению, почти все просыпаются вовремя, чтобы успеть к завтраку. Обеденный холл расположен на одном из самых верхних этажей отеля, с панорамными окнами и огромной террасой, где сейчас сидят лишь пару человек, в то время как большинство гостей предпочитает оставаться внутри, под кондиционерами, не желая жариться под солнцем с самого утра. Саша, не выжидая больше ни минуты, подходит к Фраме, здоровается с ним крепким рукопожатием, по-братски хлопает по плечу и, сдерживая внутреннее напряжение, говорит, что у него есть к нему разговор. Они быстро переглядываются, будто синхронизируются без слов, проходят мимо огромного шведского стола, и выходят на террасу вдвоём, закрывая за собой дверь, отсекая шум зала и оставляя только солнце, воздух и их разговор. — Загар тебе идёт, Саня, серьёзно, выглядишь так, будто реально отдохнул, — Парадеевич усаживается первым, развалившись на стуле у дальнего столика и лениво щурясь от света. — Естественно, — усмехается Фрама, делая глоток сока из стакана, который он успел прихватить, — мне теперь не надо постоянно снимать вас, придурков, можно просто кайфовать, ловя момент, и главное что? — Возможности! — отвечают они в унисон и тут же заливаются смехом, легко и по-настоящему. Смех постепенно стихает, и парни почти одновременно поворачиваются в сторону города, смотря на открывающийся перед ними вид. — Ну так что за дело у тебя такое важное? — Фрама возвращает взгляд на него, чуть прищурившись. — Давай быстрее, пока я ещё сонный и не злой, потому что как только проснётся аппетит, я становлюсь максимально неприятным человеком. Блондин коротко выдыхает, собираясь с мыслями, и, словно между делом, бросает: — Сегодня я снимаюсь у Илюхи, можно будет покупать всё что захочу и тратить деньги с его карты. — И ты мне это говоришь просто так? — он наклоняет голову, усмехаясь. — Чтобы я обзавидовался тебе и разозлился раньше, чем проголодаюсь? — Я могу купить тебе что-нибудь, — Саша чуть тише добавляет, уже осторожнее подбирая слова, — типа как будто себе беру, а если будет слишком дорого, я готов докинуть из своих… Он на мгновение замолкает, понимая, что дальше начинается самое палевное. — За это я хочу поменяться с тобой местами в комнатах, — он всё-таки продолжает, стараясь звучать спокойно. — Нам ещё жить здесь почти неделю, и я…Илюха очень жёстко храпит, — быстро договаривает он, отводя взгляд. — Поэтому хочу с Лёхой в одну комнату, мы с ним всегда вдвоём были. Фрама смотрит на него несколько секунд, не мигая, а потом тихо усмехается, покачав головой. — Сань, мне сейчас сделать вид, что я поверил в эту легенду, или ты сам понимаешь, насколько она слабая? — он чуть наклоняется вперёд. — Ты правда думаешь, что я слепой и не вижу, как у вас обоих глаза горят, когда вы рядом? Саша на секунду замирает, а потом, не скрываясь, спрашивает: — И как давно ты это заметил? Где-то у самого горизонта лениво поднимаются прогулочные шары с туристами, пёстрые, почти игрушечные на фоне мягкого песка и стеклянных башен, в которых отражается утренний свет. — Да давно уже, — спокойно отвечает Фрама, переводя взгляд туда же. — Наверное, с самого начала, когда впервые вас увидел вместе, потому что это сразу бросалось в глаза… как будто вы невидимыми нитями связаны, как будто вас тянет друг к другу чем-то, чего не видно, но очень хорошо чувствуется. Он делает паузу, чуть хмурясь. — Просто со временем стало ясно, как вы сами с этим боретесь, как будто пытаетесь задавить это в себе, не дать этому выйти наружу, но, если честно, я всегда думал, что рано или поздно вы всё равно перестанете играть в тех, кем не являетесь. Примете себя такими, какие вы есть. Парадеевич тихо усмехается, но в этой усмешке нет лёгкости. — Мы до сих пор играем, — говорит он, опуская взгляд. — И ты сам понимаешь, почему. — Понимаю, — тихо отвечает Фрама. — Я никому об этом не говорил и не скажу, клянусь. Но если кто-то из вас ко мне обращается, я всегда рядом и помогу, чем смогу — и словом, и делом. Саша чуть напрягается. — Лёша к тебе уже приходил? — Я подтолкнул его прийти, — Фрама усмехается краем губ. — Пригласил на съёмку, когда увидел, что ему реально тяжело, и тогда он немного раскрылся… и я узнал, что у вас там тогда на форуме на самом деле произошло. Скулы Саши мгновенно напряглись, и он отвёл взгляд в сторону, будто пытаясь отгородиться от воспоминаний, к которым ему хотелось возвращаться меньше всего. Перед глазами всплывал тот самый момент — ещё до ошибки, тот день, когда он поговорил с Куертовым и в итоге всё же решился на сделку, не до конца понимая, к чему это приведёт. Мысль о том, что можно было бы вернуть всё назад хотя бы на мгновение, болезненно цеплялась за сознание, потому что тогда он смог бы исправить слишком многое, избежать тех решений, которые обернулись последствиями, и уберечь себя и дорогих ему людей от боли, которой не должно было быть. — Сань, скажи, ты всё ещё застрял в том контракте? Когда его можно будет расторгнуть? Тот медленно кивает. — По плану у меня остался один важный бой, потом я попробую поговорить с Организатором. Но, если верить тому, что я знаю сейчас, выйти оттуда нельзя… вообще никак. Он делает паузу и добавляет почти спокойно: — Единственный способ — это умереть. Мысль «или исчезнуть» вспыхивает где-то на краю сознания короткой искоркой, но так и остаётся невысказанной, сгорая. Фрама сначала просто смотрит на него, не моргая, будто не до конца понимая, что только что услышал, а потом его взгляд резко меняется. Пальцы сжимаются вокруг пустого стакана так сильно, что пластик трещит, деформируясь под давлением, а вторая рука проходит по лицу, задевая покрасневшие глаза. — Ты сейчас серьёзно?.. — голос у него срывается, становится жёстче. — Какого хуя, Саня? Зачем тебе вообще это было нужно? — Мне нужны были деньги, — Саша отвечает спокойно, слишком спокойно для таких слов, будто уже пережил этот разговор внутри себя десятки раз. — До блогерства я и так зарабатывал спортом, тренировал… поэтому посоветовался с Владом, и он дал контакт. Фрама резко выдыхает, отводя взгляд в сторону, словно пытаясь уложить всё это в голове. — Я вообще не ожидал такого от Куертова… — он качает головой. — Как ему вообще пришло в голову скинуть тебе такие контакты? Откуда у него это всё? Он что, настолько глубоко во всём этом сидит? — Фрама, — Саша перебивает его тихо, но жёстко, — не надо. Я сам виноват. Меня никто не заставлял. Я сам на это подписался и мне самому теперь это расхлёбывать. Он делает короткую паузу, и голос становится тише: — Единственное, за что я переживаю, — чтобы вас туда не втянуть. Чтобы вы не пострадали из-за меня. Фрама замирает, всматриваясь в него внимательнее, уже без злости, но с нарастающей тревогой. — Всё настолько плохо? Саша не отвечает сразу, лишь опускает взгляд, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше. — Я могу рассчитывать на тебя? — наконец спрашивает он. — Если что-то пойдёт не так… ты сможешь присмотреть за пацанами? Особенно чтобы эти люди не добрались до… Дверь резко распахивается, разрезая разговор, и на пороге появляется Лёша, щурясь от слепящего солнца, с полной тарелкой в одной руке, тогда как другой он прикрывает глаза, привыкая к свету. — Эй, мулаточки, может, вы уже перестанете секретничать и поедите с нами? Или солнечный удар вам дороже друзей? Напряжение ломается почти мгновенно. Парни переглядываются, и в этом взгляде — слишком много недосказанного, но оба делают вид, что всё в порядке. Обменявшись понимающим взглядом, они поднимаются из-за стола, и перед тем как уйти, Фрама крепко сжимает предплечье Саши, а вторую руку по-братски кладёт на плечо. — Ты мне как брат, Саня. Всё обязательно будет хорошо. Ты всегда можешь на меня рассчитывать, что бы ни случилось, понял?

***

Лёша после обеда остался в их с Фрамой номере, решив устроить себе небольшой спа-ритуал, чтобы привести мысли и себя в порядок. Он провёл в ванне почти пару часов, позволяя горячей воде снять напряжение, ведь сегодняшний вечер он задумал провести по-особенному, с тщательно продуманными и по-настоящему грандиозными планами. Когда пацаны вернутся со съёмок у Эксайла, он собирался наконец сделать то, на что не решался долгие годы: Лёша хотел пригласить Сашу на ужин в отеле, а после этого — прогуляться с ним по ночному пляжу, где тёплый воздух и мягкий шум волн могли бы стать идеальным фоном для разговора, который он столько раз откладывал. Он продумал всё до мелочей — от маршрута до своего наряда — и даже не забыл заранее присмотреть пару нарядов из своего гардероба, которые могли бы подойти Саше, чтобы тот не ломал себе голову в чём пойти. Стоя у раковины в ванной и глядя на себя в зеркало, он видел человека, в котором без труда читалось волнение, почти не скрываемое, живое и настоящее. Размышления прерывает неожиданный стук в дверь, резкий и немного выбивающий из внутреннего состояния. Лёша подходит ближе, заглядывает в глазок и, заметив копну ярко-красных волос, почти не задумываясь открывает. — Привет, — произносят они одновременно, и Даня на мгновение теряется, слегка запинаясь от того, как синхронно прозвучали их голоса, будто это совпадение оказалось слишком личным. — Я… не отвлекаю? — спрашивает он, чуть неуверенно, переступая с ноги на ногу. — Не особо, — отвечает Лёша, всё ещё не до конца понимая, к чему этот визит. — Ты что-то хотел? Даня на секунду задерживает взгляд, словно собираясь с мыслями, и затем всё-таки решается: — Да, я… ты бы не хотел сходить со мной поужинать? Его щёки заметно краснеют, почти сливаясь по оттенку с волосами, и в этом простом, но честном вопросе чувствуется волнение, которое он не может скрыть. Лёша же замирает на мгновение, застигнутый врасплох, и в первые секунды даже забывает дышать, не ожидая услышать это именно сейчас, именно от него. — Прости… — начинает он осторожно, стараясь подобрать слова мягче, чем чувствует. — Но я уже жду кое-кого, чтобы пойти с ним на ужин. Это очень мило с твоей стороны, но...боюсь ничего не получится. На языке вертится ещё одна фраза, почти готовая сорваться — о том, что его сердце уже занято, что он не свободен, — но он не произносит её, потому что между ним и Сашей последнее никогда не было проговорено вслух. И именно сегодняшний вечер должен был всё расставить по местам, дать словам ту форму, которой им так не хватало. Ему так не хватало. Лёша на секунду уходит в эти мысли, и, когда поднимает взгляд, в коридоре уже никого нет. Он оглядывается по сторонам, словно пытаясь понять, не показалось ли ему всё это, и с тихим, почти растерянным удивлением осознаёт, что Даня исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкое ощущение недосказанности. Когда дверь в номер открывается снова, Лёша резко вскакивает с края кровати, на котором всё это время сидел и даже не ложился, чтобы не помять рубашку. Но он совершенно не ожидает увидеть в дверях Сашу с ключом от их номера и чемоданом в руках. — Что ты здесь делаешь? И откуда у тебя гитара? Что вообще происходит? — растерянно спрашивает, не скрывая удивления и наблюдая за суматохой. — Если Эксайл спросит, это для меня, — спокойно отвечает блондин. — Но на самом деле гитара для Фрамы. Теперь я живу с тобой, а у Фрамы есть гитара. По коже бегут мурашки, словно его на мгновение пробивает током, и это ощущение оказывается слишком внезапным, слишком живым, чтобы сразу его осознать. Лёша едва успевает уловить, что именно чувствует, и по-настоящему обрадоваться, как следом за Сашей в номер заходит его уже бывший сосед по номеру, небрежно бросая: — Отлично, ты уже оделся, Лёха! Я занесу свои вещи в свой новый номер и погнали. Встречаемся в холле через пять минут, пацаны! Затем Фрама забирает свой чемодан и скрывается за дверью, напоследок подмигнув Лёше, который всё ещё стоит в углу комнаты и не до конца понимает, что происходит. — Окей, то, что вы поменялись комнатами, я понял, — наконец произносит Лёша, пытаясь собрать мысли воедино, — но «погнали» то куда? — Мы сейчас едем в город, сначала ужинаем, а потом по плану какой-то особенный клуб, который нашёл Гориллыч, — отвечает Саша с явным предвкушением, на ходу раскладывая вещи и переодеваясь. — И твои отказы не принимаются сразу, ты едешь с нами. — Но я хотел… — начинает Лёша, но слова тают, не успев обрести форму, застревая где-то между дыханием и тишиной. «Провести один из последних вечеров здесь с тобой» — Лёх, ты даже не представляешь, как меня тянет сейчас сорваться в дубайские подворотни: попробовать их самую местную похлёбку, пройтись по узким, закрытым для туристов улочкам и прочувствовать этот город настоящим, — с лёгкой, азартной усмешкой говорит Саша, делая шаг ближе. — К тому же Гориллыч явно нашёл что-то интересное напоследок, так что времени у нас в обрез. Внезапно на телефоны обоих одновременно приходит уведомление — Илюха уже подрубил стрим. Выбора не остаётся. Лёша медленно поднимает голову, и их взгляды снова встречаются. В этом коротком, почти неуловимом моменте он отчаянно ищет хоть тень сомнения, хотя бы слабый намёк на то, что Саша предпочёл бы остаться здесь, а не ехать. Но в его глазах уже давно вспыхнули знакомые огоньки азарта, и они не оставляют пространства для колебаний. Понимая это, Лёша мысленно сдаётся и, будто принимая неизбежное, готов окунуться в этот поток вместе с ним.

***

После ужина в городе Илюха, Кореш и Парадеевич запрыгивают в открытый багажник пикапа, устраиваясь там, словно за эти дни это давно стало их привычным местом, в то время как Фрама с Гориллычем занимают водительское и пассажирское сиденья. Ночной воздух мягко треплет волосы, свободно проникает под майку и ложится на кожу не холодными колючками, а тёплым, почти невесомым прикосновением. Лёша оборачивается, задерживая взгляд на уходящих огнях и людях рядом, и пытается впитать этот момент целиком, будто бережно запечатлевая происходящее на невидимую фотоплёнку своей памяти. Уже перед самым подъездом к клубу стрим отключают, и Гориллыч, едва сдерживая азарт, выпрыгивает из машины и начинает рассказывать о нюансе места: — Это один из культовых клубов Дубая, — говорит он, оборачиваясь назад. — Сегодня здесь действует строгий дресс-код: вход без балаклав запрещён. Она может быть любого кроя, любого цвета, на ней может быть написано что угодно — главное, чтобы лицо, кроме рта и глаз, было закрыто. Я подумал, что это идеально подходит для нас: наконец-то сможем оторваться по полной и не переживать, что кто-то нас узнает. В следующую секунду он открывает свой рюкзак и вываливает на капот целую россыпь разнообразных балаклав. Ожидаемо, Гориллыч забирает себе зелёную в стиле Халка — с рваными краями в районе глаз и рта. Саша выбирает белую балаклаву с небольшими рожками наверху. Кореш берёт чёрную, с аккуратными прорезями, но с вышитыми под глазами белыми нитками крупными словами: под одним — «FUCK», под другим — «OFF». Фрама и Илюха выбирают оставшиеся варианты, выдержанные в похожем стиле. — Ахуенно, всем по размеру подошли? Тогда давайте танцевать всю ночь, пацаны! Лёша сначала держится рядом с остальными, инстинктивно цепляясь за знакомые силуэты, стараясь не потерять их в этом хаосе масок, бандан и балаклав, но довольно быстро понимает, что сделать это почти невозможно. Музыка давит на грудную клетку, отзывается в рёбрах глухими вибрациями, и с каждой минутой окружающее пространство становится всё менее чётким, будто размывая границы между людьми, светом и собственными мыслями. Саша оказывается рядом почти незаметно. Сначала он лишь мелькает в поле зрения, затем сокращает расстояние шаг за шагом, пока между ними не остаётся почти ничего, кроме общего ритма и дыхания, совпадающего с музыкой. Он не тянет резко и не нарушает пространство лишним движением — просто оказывается так близко, словно его присутствие здесь было изначально естественным и единственно возможным. — Потеряешься, — наклоняется он к самому уху, и его голос, переплетаясь с басами и мелодией, становится для него гипнотическим. — Пацаны, мы найдём вас позже, нам надо сначала к бару, — бросает Гориллыч через плечо, уже выхватывая взглядом свободные места у барной стойки. — Я с вами! — откликается Илья, и они растворяются в потоке людей. Саша и Лёша растворяются в толпе на танцполе, их движения поначалу почти неотличимы от остальных, подчинённые общему ритму, который держит весь зал в одном дыхании, но постепенно что-то меняется. Саша двигается чуть медленнее, чуть ближе, сокращая дистанцию так естественно, будто она всегда была именно такой. Его рука скользит по запястью Лёши — как будто случайно, как будто в танце, но задерживается на долю секунды дольше, чем допускает случайность, и этого достаточно, чтобы сбить дыхание. Они разворачиваются вместе, под один и тот же импульс музыки, и в этом движении оказываются почти вплотную, настолько близко, что тепло ощущается сквозь ткань. — Я принесу нам что-нибудь выпить, — говорит он Лёше на ухо и уходит в сторону бара. Его силуэт не теряется в толпе: белая балаклава выделяется на фоне вспышек и движущихся теней, и из-за роста и широких плеч его легко держать взглядом даже на расстоянии. Почти сразу рядом с ним появляется девушка в розовой маске с двумя прорезями на макушке, из которых выбиваются аккуратно заплетённые косы. Она останавливает Сашу, тянется к нему и что-то говорит, но он быстро отступает, отрицательно качает головой и жестом указывает в сторону Лёши. В следующую секунду их взгляды пересекаются. Девушка мгновенно находит в толпе того единственного, кто не танцует и наблюдает за ними. Лёша медленно поднимает руки и указательными пальцами указывает на надпись под глазами на своей балаклаве. «FUCK OFF» Девушка задерживает взгляд лишь на мгновение — ровно столько, чтобы считать смысл и резко тушуется. После чего без лишних слов теряет интерес и растворяется в движении вокруг. Лёша же на это едва заметно усмехается, отмечая про себя, насколько удачным оказался его выбор. Затем он достаёт телефон и начинает снимать короткое видео для сторис, не публикуя его сразу, оставляя это на потом, на момент, когда они покинут этот шумный, переливающийся светом мир. И именно в тот момент, когда он поднимает камеру, знакомые руки находят его со спины, а в кадре рядом с его щекой появляется белая маска с рожками. — Эй, Лёша, можно фотку? — наигранно начинает Саша, в голосе сквозит лёгкая насмешка. — А дружить с тобой? У тебя ведь так много подписчиков. Брюнет заканчивает запись и прячет телефон. Саша почти незаметно ведёт его в танце: мягкое давление рукой, едва уловимый жест — и Лёша уже следует за ним, будто движение продиктовано самой музыкой, а не его волей. Ритм вокруг становится плотнее, ближе, и на мгновение Лёша прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении. — Дружить? — тихо откликается он, не открывая глаз, и в его голосе появляется что-то более глубокое, чем просто ответ. — Я могу любить тебя. То ли свет так ярко мигнул, то ли зелёные вспышки северного леса, замершие во взгляде Саши, дрогнули в момент раската грома. В эту секунду в нём что-то неуловимо изменилось, и Лёша почувствовал это почти физически, кожей, словно пространство вокруг стало плотнее. Дышать на мгновение стало труднее, а тишина, возникшая между ними, казалась слишком весомой, чтобы её выдержать. Внутри Саши будто что-то металось. Чувство отзывалось в нём странным, тянущим ощущением — желанием сорваться с места, оставить позади все обязательства и планы, взять билет в один конец, никому ничего не объясняя, и просто исчезнуть. Исчезнуть вместе, вдвоём, отгородившись от всего мира, чтобы остаться в собственном пространстве, где есть только они и выстроенная ими реальность — тихая, замкнутая и по-своему хрупкая, как сказка, которую они могли бы создать сами. Вдруг Саша делает шаг назад и протягивает руку. — Пойдёшь сейчас со мной? — Всегда. Короткое сообщение в чат о том, что они уходят, становится прочитанным, и, не задерживаясь ни на секунду дольше, они покидают заведение. Балаклавы моментально летят в багажник пикапа по пути, а минуты в такси тянутся непривычно медленно, словно время нарочно замедляет шаг. Стоя в лифте, Саша нервно постукивает ногой о пол, пока цифры на табло стремительно растут. Среди чужих людей они то и дело ловят взгляды друг друга, обмениваются едва заметными улыбками и сдержанными смешками. Пауза тянется почти осязаемо, будто проверяя их на выдержку, и, наконец оставшись в лифте вдвоём, Саша тихо ругается себе под нос и резко притягивает Лёшу ближе, увлекая его в поцелуй, в котором сливается накопившееся за вечер нетерпение и нечто более личное. Он прижимает его к стене, сокращая расстояние до минимума, но лифт неожиданно останавливается слишком рано. Двери лифта открываются, впуская внутрь чужие силуэты, и они нехотя отстраняются, снова изображая незнакомцев, всё ещё слегка выбитые из равновесия недавним моментом. Стеклянным, рассеянным взглядом Саша наблюдает, как заходят люди, направляющиеся на крышу, скорее всего в ночной бар. Когда дверь номера за ними закрывается, напряжение, сдерживаемое все дни здесь, наконец находит выход. Всё становится тише и одновременно ближе, пространство комнаты сужается до них двоих, до дыхания, до горячих касаний, до вздохов в которых читается больше, чем в любых словах. — Жди здесь. Не двигайся. Саша разрывает поцелуй и, оставив Лёшу одного в коридоре, начинает сдвигать две односпальные кровати в одну, освобождая пространство и превращая их в двуспальную для двоих. Лёша же не слушается, избавляется от своей майки самостоятельно, когда сильные руки находят его снова и усаживают к себе на бёдра. Саша, не отрываясь от его губ, двигается с Лёшей на руках к кровати и бережно опускает его на белоснежные простыни, наваливаясь сверху. Лёша дышит прерывисто, щёки краснеют, а руки блуждают по красивой спине, отчаянно нуждаясь в нём, целуя каждую веснушку на руках и на шее, каждую родинку, запоминая их расположение собственными губами. Саша пьянеет, но не от алкоголя, а от того чувства, которое пробуждает в нём Лёша. То, как он прикасается к нему, как нетерпеливо стягивает с него всю одежду и как реагирует на его прикосновения, сводит его с ума. Когда губы смазано проходят по щеке, мысли прерывает солоноватый аромат, который опускается на язык. Открыв глаза, Саша при свете прикроватной лампы видит блестящие дорожки на Лёшином лице. — Зачем же, мм? — тихо произносит Саша ему в губы, в голосе слышится не упрёк, а попытка понять. — Зачем же ты меня приручил, раз тебе от этого так плохо? Внимательно наблюдая за реакцией брюнета, Саша гладит его живот, перед тем как скользнуть вниз под боксеры и обхватить ладонью возбуждённый член. — Мне остановиться? — Нет, пожалуйста, — приподнявшись на локтях, Лёша смотрел на него с извинением. — Мне не плохо. Я просто так много хочу сказать тебе и не хочу, чтобы этот день заканчивался. Чтобы всё это заканчивалось. Саша застыл, рассматривая парня перед ним. Неужели это может когда-то закончиться? Лёша сейчас выглядел так невероятно. Тёмные, взъерошенные волосы на его голове, румяные щеки и влажные от слюны губы, туманный взгляд, облизывающий его с ног до головы. Оставить его невозможно, поэтому он целует губы напротив остервенело, кусает, вылизывает рот, наслаждаясь звуками, что издает Лёша. Он хочет заглотить его всего, залюбить без остатка. Чувствует, как уже стал зависимым от него, чувствует, что отпустить его не сможет. Лёша рывком стягивает с него лишнюю одежду, и та тут же исчезает где-то в стороне, оставляя после себя лишь ощущение спешки и нарастающего нетерпения. Саше, несмотря на всё, не хватает терпения даже на то, чтобы как следует разогреть смазку в ладонях — он почти сразу выливает её себе на член, и от резкого контраста температур тихо шипит, на секунду теряясь в этом ощущении. Он замирает, входя лишь наполовину, будто давая этому моменту растянуться, прочувствовать до конца, и нависает над подрагивающим телом, не спеша продолжать, а вместо этого склоняется ближе, покрывая лицо Лёши лёгкими, почти невесомыми поцелуями, в которых чувствуется что-то глубже, чем просто желание. — Ты даже не представляешь, насколько сильно… до дрожи в теле, до мурашек, — его голос почти растворяется в дыхании, когда он касается губами виска, скользит к мягкой щеке и задерживается у самого уголка раскрасневшихся губ. — Мне хочется целовать тебя… чувствовать тебя всего… не отрываясь. Лёша прижимает его ближе, остро, почти болезненно ощущая, как сильно ему нужно это тепло именно сейчас. Впервые внутри не поднимается привычное недоверие, оно будто не находит в себе сил даже оформиться в мысль. Он закрывает глаза, позволяя себе утонуть в светлых волосах, и шепчет почти неслышно, словно уговаривая самого себя поверить: «Пусть это будет правдой. Я верю. Это не ложь…» Саша низко, гортанно стонет, выгибаясь и невольно позволяя Лёше проскользнуть глубже, и тот сам плавно толкается, входя до самого основания. —… и в тоже время, — голос Саши срывается, становится хриплым, — хочу сорваться, потерять контроль и взять тебя так грубо, что сам не понимаю, как быть. Саша начинает наращивать темп и медленно двигаться внутри, но спустя мгновение зелёные глаза замирают, сбивается с дыхания, и в его взгляде вспыхивает неожиданное удивление. Лёша касается его губ почти невесомо, медленно оттягивает нижнюю губу и, не отрывая взгляда, засовывает в его рот свой большой палец, слегка надавливая на язык. Саша тут же заливается краской, абсолютно не ожидая от брюнета такого жеста. Он томно дышит под ним, его веки наполовину закрыты, густые тёмные ресницы скрывают красивые глаза. Он бесстыже глубже засовывает палец, шепча: — Тише… — его голос становится мягче, но в нём слышится власть. — Будь хорошим мальчиком, возьми его в рот. От чего блондин инстинктивно всасывает его, и грудь вздымается, когда Лёша называет его «хорошим мальчиком». От этого слова в нём что-то откликается мгновенно и глубоко, и Саша, словно не задумываясь, поддаётся этому ощущению, позволяя себе раствориться в моменте. Его дыхание сбивается, грудь поднимается неровно, а на губах появляется едва заметная, самодовольная усмешка, в которой смешиваются азарт и неожиданное удовольствие от происходящего. Лёша начинает плавно двигать бёдрами на встречу Саше, заставляя медленно сосать его палец. Саша просто делает так, как тот хочет: горячим языком слюнявит палец, выпуская гортанный стон от каждого движения Лёши в его рту и на члене. Саша никогда такого не испытывал. Каждое прикосновение становится ярче, острее, и он впервые ловит себя на том, что ему нравится не только вести, но и быть ведомым, не только забирать, но и откликаться, подстраиваться, чувствовать чужое желание так же остро, как своё. Это новое ощущение сбивает с толку, но именно в этом и есть его притягательность. Почему внутри такое сильное чувство?.. Почему так правильно ощущается именно сейчас? Почему так невозможно оторваться, когда рядом именно Лёша?.. Хрупкий, изящный, чувственный Лёша лежал перед ним таким, каким Саша не всегда успевал его увидеть раньше, хотя в кадре он порой выглядел совсем иначе — резким, дерзким, не стесняющимся колких слов и подколов. Но здесь, в тишине их общего пространства, всё это постепенно растворялось, уступая место его настоящей, глубоко скрытой сути. Его тактильность, мягкость в прикосновениях, едва заметная потребность быть ближе и доверять, вместе с нежной, открытой натурой, которую Лёша позволял себе показывать всё чаще с тех пор, как они начали жить вместе, складывались в образ, который Саша узнавал с каждым днём всё лучше. Образ оголённой души, который Лёша позволил увидеть только ему. И каждая, даже самая незначительная мелочь — взгляд, движение, случайное прикосновение — словно собирала в единое целое человека, который стал для него по-настоящему дорогим. Саша чуть дрожащей рукой обхватывает член Лёши и начинает медленно дрочить, постепенно наращивая темп, чтобы попасть в приличный ритм толчков. Щёки Лёши алеют ещё сильнее, когда он чувствует, как его ласкают теперь ещё и спереди. Он слегка откидывает голову, немного закатывает прикрытые от наслаждения глаза и закусывает губу, прерывая горячий стон. Его дыхание сбивается, когда Саша ещё раз сладко удовлетворённо мычит и чувствует, что не продержится и пяти минут — он уже на пределе. — Я…пожалуйста, не останавливайся, Саш, — тон голоса граничит с хрипом, задыхаясь. Саша видит, как руки брюнета гладят его, как нуждаются в нём, тянут к себе, и в этом простом, искреннем движении есть что-то настолько притягательное, что сопротивляться ему не остаётся ни малейшего желания. Мышцы на животе Саши сокращаются, когда он начинает сильнее вбиваться внутрь, надрачивая ему второй рукой. По тёмной комнате разносятся шумные, хлюпающие звуки, что лишь ускоряет приближение разрядки. С синхронным дыханием друг друга, Лёша кончает первым, изливаясь в его ладонь. Саша, с последним толчком вжимается до конца и резко выходит, заканчивая тому на живот. Брюнет трясётся, чуть ли не падая с кровати, когда наклоняется к прикроватной тумбочке, которую совсем недавно Саша удачно отодвинул, оставляя неподалёку, чтобы достать из ящика салфетки, но сильные руки вовремя придерживают его за талию. Саша берёт из рук парня салфетки, осторожно вытирая сначала свою руку, а после живот Лёши. Такое простое действие отнимает последние силы и Саша опускается на кровать, позволяя усталости накрыть его полностью, и почти сразу же чувствует рядом Лёшу, который устраивается рядом так, будто это самое естественное место для него. Саша переводит взгляд и неожиданно замечает, как тот мягко берёт его руку и перебирает пальцы, сравнивая их длину. И в этом простом, почти незаметном жесте есть что-то особенно трогательное: как брюнет внимательно смотрит, удерживает его руку чуть дольше, чем нужно, как не спешит отпускать, словно этим прикосновением подтверждает присутствие и связь, делая из его бушующих мыслей такую сладкую тишину.

***

Последний день перед вылетом парни решают провести вместе и сходить в спортивный зал, будто пытаясь удержать это время, растянуть его ещё одним днём вместе. Саша стоял возле Лёши, страхуя его, пока тот выжимает штангу, и в его взгляде читалось напряжение, которое он уже не пытался скрыть. — Слушай, мне кажется, он меня ненавидит, — произносит он тихо, но с какой-то странной уверенностью, словно эта мысль не даёт ему покоя уже не первый день. Кореш делает последнее усилие, возвращает штангу на стойку и садится, поднимая на него взгляд, в котором больше удивления, чем тревоги. — Кто? – карие следят куда устремлены зелёные. — Даня? С чего ты взял? Саша отводит взгляд, проводит рукой по затылку и с лёгким раздражением усмехается. — Сверлит меня глазами весь день, особенно сейчас. На съёмках у Эксайла тоже снимал он и раза четыре якобы случайно наступил мне на ногу. Лёша качает головой, вытираясь полотенцем, и старается говорить легко, будто это действительно ничего не значит. — Расслабься, он нормальный пацан, он же и мухи не обидит, по нему видно. Лёша на секунду замолкает, будто что-то вспоминая. Саша смотрит на него с прищуром, в котором сквозит сомнение, но спорить не продолжает, лишь тихо бросает: — Ну, как скажешь. Лёша направляется к душевым, но, не услышав за собой шагов, останавливается и оборачивается, в его взгляде появляется немой вопрос, почти просьба не оставаться одному. — Эй, ты разве не идёшь? У нас вылет через пару часов. Саша остаётся на месте, медленно крутит в руках спортивные часы, словно пытается принять решение, и только спустя секунду отвечает, не сразу поднимая взгляд: — Мой вылет завтра, вместе с Гориллычем и Фрамой. Когда я бронировал билеты, на ваш рейс мест не хватило. Слова звучат слишком спокойно, почти отстранённо, и от этого внутри у Лёши что-то неприятно сжимается. — Эй, это всего один день, — блондин делает шаг ближе, пытаясь поймать его взгляд, удержать его здесь. — Всего лишь день, слышишь? Лёша чувствует, как внутри всё медленно стягивается в тугой узел — глухое, тревожное напряжение, которое тихо откликается где-то глубоко и так и не находит для себя объяснения.

***

Время до вылета проходит быстро и одновременно мучительно долго, а прощание в аэропорту оказывается тяжелее, чем должно было быть. Внутри поднимается странная, необъяснимая тревога, смешанная с непониманием и почти жгучим желанием остаться в Дубае, словно на уровне инстинкта что-то настойчиво подсказывает, что ему не нужно улетать сегодня, что именно сейчас он делает что-то не то. Лёша обнимает Сашу крепче обычного, задерживаясь в этом прикосновении дольше, чем позволяют обстоятельства, будто пытаясь запомнить не только само ощущение, но и всё, что стоит за ним — тепло, дыхание, близость, которая вдруг кажется хрупкой и ускользающей. Уже направляясь на посадку, он оборачивается в последний раз, цепляясь за него взглядом, как за последнюю точку опоры. Саша смотрит в ответ, но в этом взгляде больше нет привычного тепла и даже попытки улыбнуться, только странная отстранённость и тяжесть, будто он уже мыслями находится где-то далеко, за пределами этого момента и именно это ощущение остаётся с Лёшей, когда он, наконец, исчезает за поворотом. И именно этот его взгляд Лёша уносит с собой. На следующий вечер Лёша приезжает в аэропорт вместе с Ильёй, и внутри у него всё сплетается в один плотный ком — предвкушение, тревога, не дающее покоя чувство, от которого невозможно стоять на месте и спокойно ждать. Он постоянно всматривается в выход, выхватывая взглядом чужие лица и силуэты, надеясь в любой момент увидеть среди них одного-единственного. Илья рядом вдруг замедляется, утыкаясь в экран телефона, и выражение его лица меняется слишком резко, чтобы это осталось незамеченным. Он поднимает взгляд на Кореша, и в его голосе появляется растерянность, чистая неожиданность: — Лёх… — он поднимает на него взгляд, и в голосе появляется осторожность, которой раньше не было. — Ты видел, что сейчас происходит в комментах? — В смысле? — Лёша хмурится, не понимая. — Тебе… не пишут? — Илья поворачивает к нему экран. — Меня сейчас просто заваливают этим видео. Это нейронка или правда? Лёша не успевает даже открыть свои уведомления, как Илья запускает видео, и в следующую секунду реальность словно начинает трескаться, разлетаясь на осколки. На экране — та самая подсобка на стрим-хате, и уже с первых секунд становится ясно, что съёмка ведётся исподтишка: кто-то стоит за дверью, прячась, почти не дыша, и снимает на телефон тихо, осторожно, так, чтобы остаться незамеченным, и в этом нет ни случайности, ни ошибки — только чья-то осознанная, холодная подлость. Лёша видит себя, видит Сашу, слышит голоса и узнаёт каждое движение, каждый поцелуй, каждое прикосновение, которое тогда казалось чем-то закрытым от мира, почти священным, принадлежащим только им двоим. Теперь этот драгоценный, хрупкий момент оказывается развернут наружу, доступный чужим взглядам, чужим оценкам, чужим словам. Лёша смотрит, не в силах оторваться, и впервые видит их двоих со стороны, их трепетную близость, понимая с пугающей ясностью, насколько беспечными они были и насколько на самом деле хрупким оказался их мир на двоих. Осознание поднимается медленно, но накрывает резко и тяжело, почти оглушающе: он был тогда прав, их действительно кто-то видел. Илья, стоящий рядом, вдруг переводит взгляд куда-то за спину Лёши, и напряжение в его лице становится ещё заметнее. — Пацаны прилетели, — говорит он тише, чем обычно. Лёша поднимает голову, всё ещё не до конца возвращаясь в реальность, и замечает, как к ним идут Гориллыч и Фрама, но почти сразу понимает, что чего-то не хватает — рядом с ними нет Саши. И уже в следующую секунду ощущение усиливается: что-то не так. Их лица кажутся слишком серьёзными и непривычно тихими. — Что случилось? Где Саша? — голос срывается быстрее, чем Лёша успевает осознать вопрос, будто он вырывается сам, опережая мысли. Парни переглядываются, и эта короткая пауза вдруг становится невыносимо тяжёлой, растягивается, давит, как будто в ней уже есть ответ, который никто не решается произнести вслух. — Вообще-то… он же должен был уже прилететь, — хмурится Фрама, и по его лицу видно, что он сам не до конца понимает, что происходит. — Я не понимаю. Он сказал мне, что прилетит с вами, — внутри у Лёши резко холодеет. Пальцы почти не слушаются, когда он достаёт телефон и на ходу начинает печатать Саше, сбиваясь, стирая, снова набирая, будто от скорости сообщения что-то ещё может зависеть. — Он сказал, что у него билет на более ранний рейс, — добавляет Гориллыч, и в его голосе появляется напряжение, которое уже невозможно скрыть. — Собрал вещи и уехал первым. Вы не в курсе? Эти слова ложатся слишком тяжело, и в этот момент внутри у Лёши словно что-то трескается, сначала тихо, почти незаметно, а потом всё сильнее, расползаясь по груди болезненной паутиной. Одна мысль цепляется за другую, каждая следующая оказывается хуже предыдущей, и вместе они начинают давить так, что становится трудно дышать. Тишина обрушивается резко и глухо, будто выбивает воздух из лёгких. Несчастное сердце начинает колотиться слишком быстро, сбиваясь с ритма, отдаваясь в висках и горле, и Лёша вдруг ловит себя на том, что не может сделать нормальный вдох, будто воздуха вокруг стало меньше. Звук вокруг начинает глохнуть, превращаясь в гул, лица размываются, свет становится слишком резким, почти режущим. Телефон в руках дрожит, буквы расплываются перед глазами, и в какой-то момент он просто перестаёт понимать, что происходит вокруг. Лёша делает шаг назад, потом ещё один, будто пытаясь удержаться, но ноги больше не держат, и он медленно опускается на пол, не чувствуя этого движения до конца. Мир вокруг темнеет, сужается до одной точки, в которой остаётся только гул в ушах, обеспокоенное море голосов и одна единственная мысль, которая не даёт ему за что-то зацепиться, а наоборот — тянет ещё глубже вниз: «Саши здесь нет»