Нити расстояния

— Пацаны, у меня вообще-то слишком нежные руки, чтобы тащить всё самому! Ну помогите кто-нибудь, ё-моё! — кричал Илюха, пытаясь закинуть упаковку воды на свой бицепс. Стрим-хата в этом году началась раньше обычного — когда снег ещё не успел сойти и лежал плотным, холодным слоем, отражая тусклый зимний свет. То живое, шумное августовское тепло, что было с ними пару лет назад, пропитанное смехом и ощущением бесконечного лета, ушло безвозвратно, растворилось во времени, оставив после себя лишь тёплые воспоминания, к которым уже нельзя прикоснуться. К тому же привычный состав Хазяевов изменился: кто-то уехал слишком далеко, кто-то отдалился тихо и почти незаметно, а кто-то просто повзрослел и уже не хотел вернуться в эту хаотичную, громкую, но до боли родную традицию — собираться вместе так, будто впереди всё ещё бесконечно много времени. В этом году пацаны сняли большой, двухэтажный дом, с закрытым двором и баней, спрятанной в глубине участка. Внутри уже всё кипело: хелперы таскали на кухню пакеты с едой, на ходу переговаривались, раскладывали продукты, а сами ребята уже запустили стрим и водили зрителей по дому, устраивая живой рум-тур. Одну из комнат сразу отдали операторам — туда занесли штативы, свет, провода и камеры, и пространство быстро превратилось в хаотичное, но рабочее гнездо. В этот раз парни решили подойти серьёзнее: не просто провести стрим-хату, а запечатлеть жизнь между ними — закулисье, настоящие моменты, в том числе для соцсетей. Всё то, что обычно ускользает и остаётся вне кадра, на самом деле является самым важным. И по личной просьбе Кореша среди всей техники лежала полароид-камера, маленькая, почти теряющаяся на фоне остального оборудования, но для него значащая куда больше, чем всё это холодное железо и стекло. Он хотел снова живых снимков, настоящих, неидеальных, с пойманными наугад эмоциями, которые невозможно отрепетировать или повторить. И все эти кадры он обязательно сохранит до единого. Не позволит ни себе, ни чужим рукам прикоснуться к этим моментам и будет беречь их как собственное сердце, ведь уже знал цену потери. Рекламные контракты держали каждого из них в жёстких рамках, не позволяя надолго исчезать из медийного пространства и требуя постоянного присутствия. Ребята уже давно перестали принадлежать себе полностью и стали частью чего-то большего, что следит, оценивает и в любой момент может отвернуться, разорвать контракт и сотрудничество, если что-то пойдёт не так или репутация испортится. Обстановка в стране только усиливала это давление: ограничения, нестабильность, ощущение, что пространство сжимается. Лёша действительно чувствовал это кожей, словно с каждым днём становилось труднее вдохнуть полной грудью и не думать о том, что будет дальше. В такие моменты он всё чаще уходил в музыку. Учился играть на гитаре, погружался в текста, в звук, который позволял хотя бы ненадолго отвлечься. Даже успел выпустить шуточную песню про отсутствие интернета, которую записал на одном из моторов «6 комнат». И всё же, несмотря на всё ещё клокочущую где-то глубоко внутри обиду, несмотря на настойчивые, почти болезненные догадки о том, почему его так внезапно забанили в сообществе «OUR», несмотря на тревогу, которая лишь на время пряталась под слоями шума и людей вокруг и шептала с левого плеча, что всё это не навсегда, Лёша выглядел иначе. Будто в нём что-то сдвинулось, изменилось и позволило ему хотя бы на мгновение выдохнуть. Впервые за долгое время Лёша выглядел… счастливым? И причина этому стояла рядом. Среди суматохи в доме они с Сашей старались вести себя так, словно ничего не изменилось, будто всё осталось на своих местах, но именно это «как прежде» и выдавало их сильнее всего. В их взглядах появилось слишком много того, чего раньше не было, и слишком много того, что они оба отчаянно пытались скрыть. Среди остальных Лёша и Саша задерживали взгляды друг на друге чуть дольше, чем следовало, и почти сразу отводили их, словно боялись, что кто-то заметит. И больше всего этого боялся Лёша. Что кто-то всё-таки увидит. Поймёт. Распознает то, что он сам уже не мог ни спрятать, ни удержать в себе — то, как запредельно сильно, каждой недописанной о нём песней, он его любит. Оба всегда сидели рядом, но оставляли между собой крошечное расстояние, словно любое случайное касание может выдать их с головой. Как будто их ударит током, если колени соприкоснутся, если плечи снова соединятся или чья-то рука ляжет на плечо чуть дольше, чем это позволительно. Когда Саша вернулся домой к Лёше со своими вещами, они обсуждали это ночью, тихо, почти шёпотом, и вопрос «что дальше» повис между ними, не находя на это простого ответа. Всё потому, что Лёше было страшно не за себя, а за то, как на новость о том, что Саша вдруг резко расстался и сразу же переехал к Лёше, посмотрят остальные и как это будет выглядеть со стороны. Как на это отреагируют остальные? Учитывая, насколько близки они всегда были, даже несмотря на их ссору, длившуюся несколько месяцев, это выглядело бы слишком подозрительно, неожиданно и попросту непозволительно в их нынешних реалиях. Поэтому они оба сначала выбрали осторожность, продиктованную не словами, а тихим страхом сделать что-то слишком резкое. Саша тогда коротко написал в их общий чат, что хочет отметить свой «свободный статус» на стрим-хате, оставив это в лёгком, почти шутливом тоне, будто за этими словами не скрывается ничего большего. Он сознательно умолчал о том, где живёт сейчас, словно это могло подарить им двоим ещё несколько драгоценных мгновений, прежде чем правда станет слишком явной для остальных. Хотя… возможно, их тайна уже не принадлежала лишь им двоим. Фрама сидел на диване, откинувшись назад, и тихо наблюдал со стороны. Он следил лишь за двумя из всей толпы, что собралась в гостиной, и в этом взгляде было слишком много понимания, чтобы его можно было не заметить. Фрама ехидно улыбался, бросая прищуренный взгляд то на Сашу, то на Лёшу. Затем, перехватывая взгляд последнего, с тёплой улыбкой едва заметно кивнул. И в этой короткой, почти незаметной реакции было столько тёплой поддержки и понимания, что у Лёши на мгновение сбилось дыхание. Щёки предательски потеплели, и он резко отвёл взгляд, чувствуя, что нужно перевести дыхание где-то в более спокойном месте. В воспоминаниях Лёши всплывает тот киновечер, словно пленка, застрявшая на одном кадре: мягкий свет комнаты, аромат попкорна, смех, теряющийся за шумом улицы, проникающим через приоткрытое окно. Он помнит, как Фрама тихо ушёл к Саше на балкон и мягко закрыл за ними дверь, словно намекая на что-то личное, сокровенное, не предназначенное для посторонних ушей. Внутри Лёши пробегает лёгкое покалывание от кончиков пальцев до сердца, и возникает непреодолимое желание узнать, о чём тогда говорили эти двое и какие слова остались спрятаны за закрытой дверью. — Я… проверю температуру, нужно ли подкинуть ещё дров для бани, — бросает Кореш, почти не дожидаясь реакции, и уходит, свернув в коридор под лестницей. Лёша делает шаг — и почти сразу врезается в уже знакомую ему красную макушку на пороге, резко останавливаясь. — Ох, бля… прости, не знал, что вы уже приехали, — говорит Лёша, поднимая взгляд. — Да… — Даня кивает, сжимая камеру чуть сильнее, чем нужно. — Я тоже рад тебя видеть и быть здесь. Я охренеть как обрадовался, когда Илюха позвал нас. Красноволосый говорит немного с волнением, а взгляд сначала уходит вниз, будто он не уверен, куда его деть, и только спустя секунду поднимается обратно — и в этот момент что-то в нём замирает. — Ну ещё бы, ты же любимый оператор Эксайла, — Лёша пытается улыбнуться, смягчить момент. — И никогда не подводишь. Да и нам с пацанами проще, когда лайв-контент для нас снимает кто-то свой. Даня почти не реагирует на слова. Его взгляд скользит по лицу Лёши, задерживается на губах, на линии челюсти… и вдруг цепляется за шею, где из-под воротника проступает едва заметное, но слишком явное красное пятнышко. Он смотрит на него чуть дольше, чем следовало бы, и в голове уже дорисовывается картина, которую он не видел, но слишком хорошо понимает. Чужие губы на Лёшиной шее. Чужие руки. Чужая близость. Даня чувствовал почти физически, что от Лёши пахло другим человеком. В груди что-то неприятно сжимается, и это чувство оказывается настолько неожиданным для Дани, что он на секунду теряется, не понимая, куда его деть. — Я… пойду тогда… свет проверить, — говорит он наконец, слишком быстро, почти сбивчиво, и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит, сжимая камеру так, будто она единственное, что удерживает его в реальности. Лёша остаётся стоять на месте, провожая его взглядом и не до конца понимая, почему эта короткая встреча оставила после себя такое странное ощущение. А оператор идёт дальше по коридору, почти не замечая, куда именно сворачивает, потому что внутри становится слишком тихо и пусто, и это ощущение проигрыша накрывает его медленно, но неотвратимо. Да, их связывали лишь разговоры, переписки, слишком схожее чувство юмора, лёгкость, которая казалась чем-то настоящим, чем-то, что могло однажды вырасти во что-то большее, если бы он не останавливал себя каждый раз, когда становилось страшно сделать шаг вперёд. Он усмехается про себя, горько, почти незаметно. Конечно. У такого, как Кореш, всегда есть кто-то рядом, всегда есть люди, жаждущие его внимания и компании. А он — обычный, слишком застенчивый парень, просто подставка для камеры, для которой места рядом с ним вряд ли когда-либо нашлось. Внезапно из гостиной доносится звук разбитого стекла. — Твою мать! – голос Парадеевича звучал громко, но наиграно, с интонацией из смешного ролика. Этот звук заставил Лёшу дернуться и моментально вернуться в гостиную ко всем остальным. Там парни уже во всю отжимались и жали стулья вместо гантель с таким рвением, что даже посуда слегка дрожала на столе, а их голоса и смех переплетались в шумной, живой мешанине. Лёша на мгновение застыл у порога, понимая, что подоспел как раз к самому интересному на стриме. — Такс, пацаны, дровишки почти догорели, веники и банные шапки я уже нашёл, – громко заявил Гориллыч, только что вернувшийся с улицы. — Айда за мной в баньку, кто не ссыкло! Надеюсь, все сотку уже отжались? Сделав пару совместных фото перед входом в дом и уже внутри, пацаны быстро переоделись в плавки и направились в баню. Влажный, густой пар сразу окутал тело, наполняя лёгкие тяжёлым теплом и разгоняя кровь по венам. Саша, как и ожидалось, оказался внутри первым — занял место у самой разгорячённой стенки, словно тянулся к жару. Лёша лёг рядом, почти сразу ощущая, как пространство сжимается, как воздух становится плотным и вязким, и голова начинает кружиться ещё до того, как тепло по-настоящему касается кожи. Он лёг намеренно — будто пытаясь спрятаться от самого себя, от взгляда, который неизбежно возвращался к Саше. Он не хотел видеть, как поднимается и опускается его грудная клетка, как влажные руки лениво переворачиваются на живот, как пряди волос прилипают ко лбу. Слишком знакомо. Слишком близко. Слишком похоже на ту пятницу, когда они остались вдвоём. И всё же, даже отвернувшись, Лёша чувствовал его. Сквозь жар, сквозь пар, сквозь собственное сбившееся дыхание — чувствовал, как тот был рядом. На втором заходе Кореш стал менее разговорчивым, жар стал невыносимым, сердце билось как бешеное, напоминая давно забытое чувство подступающей панической атаки. Поэтому Лёша первым выбегает на улицу, прихватив с собой перегревшийся телефон со стримом. Закрыв глаза, он втягивал холодный воздух, стараясь успокоиться. Через мгновение на улицу выбежали остальные, и перед Лёшей раскрылась картина, которую он мог видеть только в воображении. Пар, поднимающийся от разгорячённого тела Саши, струился вверх, мягко играя на контрасте с холодным воздухом. В свете уличного фонаря на фоне тьмы каждое его движение становилось отчётливым, почти нереальным: лёгкий блеск кожи, тяжёлое дыхание, плавный ритм, с которым поднималась грудная клетка. Тепло от его подкачанного тела ощущалось даже на расстоянии, проходя сквозь влажный воздух и оседая где-то под кожей. Залипая на нём, Лёша ловил себя на мысли, что следит за этим почти жадно, будто боялся упустить хоть малейшую деталь. Пар обвивал Сашу, поднимался, исчезал — и вместе с ним растворялась граница между тем, что можно, и тем, о чём лучше не думать. Внутри тянуло остро, почти болезненно. Хотелось сделать шаг вперёд, сократить это расстояние, проверить, действительно ли тепло так близко, как кажется. Но Лёша не двигался — стоял, будто врос в землю. — Фреймтеймер, скорее, нам нужна твоя профессиональная съёмка прямо сейчас! Гориллыч резко подходит к Саше, и почти сразу рядом оказывается Фрама со стримом, ловя их в кадр. Здоровяк закидывает руку Саше на плечо и, не скрывая удовольствия, говорит в камеру голосом и харизмой ведущего: — Ребятки, если на стриме присутствуют молодые, незанятые дамы, прошу обратить внимание на этого с недавних пор свободного молодого человека. Поистине роза нашей компании и, безусловно, самое удачное лицо Хазяевов! Лёша наблюдает за этим представлением издалека. Слова друга проходят мимо, не задерживаясь, будто растворяются в шуме, но ощущение остаётся — тягучее, неприятное, оседающее где-то глубоко внутри. Там медленно поднимается тяжёлый ком, и холод вдруг начинает проникать под кожу охотнее, чем раньше, расползаясь по телу тонкой, настойчивой дрожью. На короткое мгновение их взгляды пересекаются. Саша не смотрит ни на Гориллыча, ни в камеру — его взгляд проходит сквозь всё это, сквозь людей, сквозь свет, останавливаясь где-то на Лёше. На лице нет ни улыбки, ни привычной игры, ни той лёгкости, которую он так легко надевает на себя перед другими. И этого оказывается достаточно, чтобы понять: происходящее сейчас не нравится Саше так же сильно — до сдержанного напряжения, до скрежета на зубах. — Да, оставьте свою анкету под последним постом в «Максе», — произносит Парадеевич неохотно, словно слова даются через силу, и, не задерживаясь ни на секунду дольше, аккуратно, но настойчиво выскальзывает из чужих рук, покидая кадр. — Лёха, тебе есть куда расти, поэтому ещё один заход в парилку будет кстати! — отзывается Фрама, уже протягивая Корешу камеру со стримом. Тот начинает отнекиваться, уверяя, что с него достаточно, что он лучше первым пойдёт в душ, а потом займётся столом, стараясь удержаться за эти простые, бытовые причины, как за что-то устойчивое, но почти не замечает, как пространство вокруг снова меняется, и они снова оказываются в предбаннике. Чтобы выиграть хотя бы несколько секунд, он первым тянется к подоконнику, хватает стакан и протягивает его Саше, который идёт следом, оказываясь слишком близко, ближе, чем следовало бы быть на людях. — Саш, поухаживай, — говорит Лёша, не отводя взгляда от торса напротив. Саша откликается на услышанные слова мгновенно. Пока остальные пошли проветривать баню, он молча, с лёгкой хитрой улыбкой, налил колу в стакан, поставил бутылку обратно на подоконник и, словно тень, скользнул за спину Лёши. Тот же замирает, убирая камеру с фронтального режима, чувствуя каждый шаг позади: тепло тела, тихое движение рядом, почти осязаемое дыхание. Находясь всё ещё позади, Саша бережно берёт его руку за запястье, мягко опуская её вместе с телефоном, чтобы микрофон оказался подальше, и тихо наклоняется ближе, так близко, что голос, тихий, почти неразличимый, сначала касается кожи, а уже потом доходит до слуха. Лёша ощутил, как по коже пробежала дрожь, смешанная с волнением и едва сдерживаемым желанием от услышанного. Саша исчезает так же быстро, как появился, возвращаясь к остальным и уже обычным голосом спрашивая, кто идёт в душ первым, словно только что не было этого короткого, почти незаметного для всех, но слишком ощутимого для двоих момента. Брюнет остаётся на месте на долю секунды дольше, чем нужно, а затем оборачивается, ещё раз убеждаясь, что рядом никого нет, и только после этого переводит камеру на себя. С лёгкой улыбкой он медленно открывает чат, ловя каждый комментарий, каждую реакцию, и с волнением думает, понял ли кто-то, что только что произошло. Затем он без промедлений ставит камеру на подоконник, выпивает сладкий напиток до дна, открывает холодный душ на максимум и без колебаний становится под его потоком первым, позволяя воде омывать кожу, но почти не ощущая холода, потому что тепло внутри всё ещё сильнее. — Пацаны, последите за стримом пока, а я пойду в дом накрывать поляну, — говорит Лёша позже, уже переодевшись, проводя полотенцем по влажным волосам. — Есть, сэр! Мы придём через минуту! — отзывается Илюха, улыбаясь и мастеря на голове смешной эрокез с помощью шампуня, всё ещё участвуя с остальными в конкурсе «Лучшая банная причёска этой весны». «Да-да, через минуту. Знаю я вас» Лёша ещё раз окидывает парней своей улыбкой и спокойно уходит в дом. После бани и прохладного душа, сердце наполнено какой-то неимоверной лёгкостью, и каждый шаг кажется легче предыдущего. Хотелось радовать парней, делиться теплом, поэтому Лёша, не ощущая ответственности за стрим, буквально летает по кухне, расставляя продукты, проверяя, что где лежит, будто всё вокруг должно быть готово к идеальному моменту. Он ищет лапшу, которую все хотели первым делом, но, не найдя её, перебирает пакеты на кухне, заглядывает в шкафы, а затем идёт в маленькое помещение, наподобие подсобки, где хранятся продукты, не требующие холодильника. Это же одновременно комната операторов, которые, скорее всего, отдыхали и ждали остальных на верхнем этаже. Не закрывая за собой дверь, он продолжает поиски. И вдруг взгляд падает на полароидные снимки, уже проявившиеся на столе. Сердце Лёши дергается от неожиданного тепла, улыбка расползается по лицу, а пальцы сами тянутся к фотографиям, как будто желая коснуться не только бумаги, но и людей на них. — Скучаешь по пряткам? — тихий, знакомый голос звучит за спиной, и воздух в комнате будто сжимается, смешивая аромат древесины с лёгким запахом шампуня. Лёша вздрагивает, и одновременно тело расслабляется от того, как близко к нему оказывается Саша. — Я не прятался, тем более от тебя, — отвечает Лёша, и в голосе чувствуется мягкая уверенность, почти клятва. — Тогда может сыграем? Я буду прятаться, а ты искать меня, — шепчет блондин, сердце бьётся быстрее, а пальцы непроизвольно сжимают края полароидной фотографии. — И что мне будет, если я найду тебя? — Лёша с вызовом оборачивается к нему лицом, дразня своей нахальной улыбкой. Саша замирает на секунду, его взгляд пронзает Лёшу насквозь, задерживается на губах, и затем, как будто вся сдержанность растворилась, он впивается в него поцелуем, язык касается языка, мягкий стон вырывается наружу, будто Саша ждал этого момента вечность. — Погоди, нас могут увидеть, кто-то может зайти. Лёша выдыхает с дрожью. Ему не хватает воздуха без его губ, но желание держать Сашу рядом сильнее страха. Он сжимает ткань на его футболке так же крепко, как Саша держит его в своих руках. — Ну и пусть, здесь все свои, — шепчет Саша, и дрожь в словах превращается в уверенность. — Никто не будет трепаться, даже если увидят. Их тела соприкасаются вновь. Лёша даже сквозь одежду ощущает тепло Саши на своём животе и как он ждал этого момента. Брюнет снова дразнит его, мягко проводя языком по нижней губе. Саша реагирует мгновенно — ловит его язык, втягивает в глубокий влажный поцелуй, и дыхание Лёши исчезает, словно его лёгкие забыли, как дышать. Сильные руки скользят к ремню на штанах Лёши, притягивают его к себе рывком, ещё ближе, ещё плотнее. Каждая клетка тела наполняется электричеством желания, которое будто течёт по венам и разливается по коже. Всё вокруг растворяется, остаются только их тепло и желание слиться воедино и растянуть этот момент, задерживая его как можно дольше. И в этот момент раздаётся звон металлического язычка двери, ударившегося о замок. Лёша отпрыгивает от Саши, как испуганный кот, оба тяжело дышат, замирают взглядом на дверь, стараясь восстановить дыхание, а сердце бьётся бешено, будто хочет выскочить наружу. — Это сквозняк, расслабься, — тихо говорит Саша, но в его голосе чувствуется мягкая забота. — Нет, там точно кто-то был… — Лёша продолжает настороженно смотреть, дрожь ещё не покидает тело. — Эй, прислушайся, — Саша тихо отталкивает его сомнения. — Пацаны тоже уже вернулись из бани. Скорее всего дверь потянуло сквозняком. Коридор действительно мгновенно наполняется знакомыми голосами и смехом, разносящимися по пространству и оживляющими каждый уголок. — Но я точно видел чьё-то… — голос чуть дрожит, взгляд продолжает блуждать по комнате, ощущая каждый шорох. — Эй, давай я пойду первым, разведаю обстановку, посмотрю, кого нет, ладно? А ты приходи, как восстановишь дыхание. Договорились? Саша выжидает ответ и, как только получает тихий кивок, мягко запускает пальцы в его волосы, целует в щёку и первым покидает комнату. Лёша остаётся на месте, словно вкопанный, а грудная клетка с каждой секундой бьётся всё сильнее. Тело всё ещё наполнено остатками жара и ароматами Саши, которые не исчезают ни на секунду. Ему всё ещё тепло на губах и так же тепло на щеке. И вдруг в голове пронзает мысль: что если это начало конца? Когда Саша возвращается в гостиную, он не видит ничего необычного. Пацаны уже расставляют тарелки, включили чайник, и шумная суматоха органично окутывает всё пространство. Саша вливается в неё, но его хищный взгляд мимолётно сканирует лица остальных, будто проверяя, всё ли на месте, всё ли как раньше. Он видит, что ребята смеются, шутят, переоделись, что двое операторов уже на месте, и один из них снимает, как Фрама делает обзор на разные вкусы лапши, которая всё же чудом нашлась. Всё выглядит так же, как и всегда, привычно, спокойно и одновременно живо. — Пацаны, пора садиться за стол! Куда делся Кореш? Всё же остынет! — раздаётся голос Илюхи, слегка поднимающий градус суматохи. Когда все уже расселись, из-за угла появляется Лёша. Он окидывает всех взглядом, ловя облегчённые вздохи и в конце лёгкий кивок Саши, словно подтверждение, что всё в порядке. Лёша опускается на стул рядом с Сашей и тянется к телефону, начиная читать чат, а Саша тихо придвигается ближе, тоже наблюдая за словами на экране. Когда все начинают есть и слушать донаты, Парадеевич вдруг поднимает голос: — Пацаны, почему бы нам всем вместе не полететь в Дубай в конце месяца? Отдохнуть и заодно пару роликов заснять? — Я не против, – отвечает Эксайл. — Как раз планировал ролик «кто больше потратит денег с моей карты», но пока страну ещё не выбрал. — Я бы хотел заснять на свой канал что-то экстремальное, может погонять на багги в пустыне? Кто за? — подхватывает Саня. — О, Парадеевич, багги — это будет просто пушка! — с восторгом восклицает Гориллыч, тянет ему руку и с громким хлопком отдаёт рукопожатие. — Я двумя руками за, считай, я уже в деле! Один лишь Лёша сидел тихо. Он наблюдал за восторгом парней, украдкой бросая взгляды на сидящего рядом, что-то подмечая про себя. — Но… почему именно Дубай? Голос нахмурившегося Кореша разрезает воцарившуюся тишину. Саша, услышав вопрос, мгновенно замирает, будто пойманный, и смотрит на Лёшу. — Почему не Таиланд? — к счастью, Лёша продолжает говорить, давая время на формулирования подходящего ответа. — К тому же мы давно не навещали Билли. — Таиланд для меня совсем другое, — отвечает Саша, быстро собравшись. — Для движа и роликов, по типу того, что хочет снять Эксайл, лучше подходит Дубай. — Значит, решено! — с облегчением хлопает в ладоши Фрама, уже представляя себя на белоснежном песке рядом с пацанами. — В любом случае будет круто на время уехать в тепло и погреться в тёплом заливе. — Давайте тогда решим с билетами? Кто в бизнесе, кто обычным? В этот момент Саша достаёт телефон, но не для того, чтобы посмотреть вылет, а быстро отправляет сообщение. Экран Лёши загорается: Парадеев: «Даже не думай покупать себе билеты. Считай, что для тебя они уже в обе стороны куплены в бизнесе. Рядом со мной» Кореш: «Так значит, вот таким образом ты решил возвращать мои деньги. План уже в действии?» Парадеев: «Ага. И ты даже представить не можешь, как много у меня на уме» В этот момент Даня стоит за спинами ребят и не может оторвать взгляда от двоих среди них. Их колени почти не разъединяются за всё время ужина, а взгляды, которыми они обмениваются между шутками и разговором, выдают всё — будто между словами проскальзывает тихая, почти незаметная связь, которую никто другой не замечает, кроме него. Каждое движение рук, каждый мимолётный взгляд, каждое почти случайное соприкосновение словно загоняет осколок глубже в его грудь. Особенно — реакция Саши. Когда Лёша в очередной раз поворачивается с улыбкой, Саша ловит этот взгляд и начинает смеяться сильнее, открыто, показывая мягкие морщинки в уголках глаз. И это ломает его ещё сильнее. Он больше не может снимать, не может находиться здесь, потому что единственная мысль, которая снова и снова всплывает в голове, заглушая всё остальное: «Я должен был быть на его месте. Рядом с ним»

***

— Я безумно рада видеть вас здесь, Алексей. Живым и с такой прекрасной улыбкой на лице, — говорит психолог, мягким жестом приглашая его сесть. — Вы выглядите… иначе. В хорошем смысле конечно же. Кабинет был наполнен мягким, почти неподвижным светом, который ложился на стены ровно и спокойно, будто здесь всё подчинялось размеренному ритму, в котором не было места резким движениям и громким словам. Лёша очень скучал по этому. Стоило ему переступить порог, как внутри отозвалось давно забытое чувство — тёплое, почти болезненно знакомое. Чувство, похожее на дом. И как бы прискорбно ни было это признавать, домом для него стал кабинет его психолога. — Мы начали жить вместе, — произносит он наконец, не поднимая взгляда, будто слова сами падают вниз, не выдерживая собственной тяжести. — И это… должно было бы звучать как что-то хорошее, как что-то, к чему я шёл, чего хотел, но я не могу сказать это спокойно, потому что внутри у меня не становится тише. Он делает медленный вдох, но воздух всё равно будто не доходит до конца. — Раньше мне нужно было… — он на секунду запинается, словно это признание до сих пор даётся тяжело, — принимать определённую дозировку, смешивать с алкоголем, чтобы видеть его, чтобы чувствовать, что он рядом. А сейчас он действительно рядом. Он живёт со мной, я дышу им каждый день, могу дотронуться до него, услышать его голос без этого… искусственного состояния. И это должно было всё исправить, но почему-то не исправило. Лёша поднимает взгляд, и в нём нет паники — только усталость и глубокая, почти выжженная тревога. Ирина Валерьевна сжимает блокнот, не замечая, как мнутся страницы, как ладонь размазывает ещё не высохшие чернила. — Я безумно боюсь. И, кажется, это чувство сильнее, чем раньше, потому что теперь мне есть что терять. Не в иллюзии, а по-настоящему. Психолог слушает, не перебивая, давая словам осесть, не разрушая их хрупкость. — Когда вы говорите, что боитесь сильнее, чем раньше, — мягко начинает она, — вы имеете в виду страх, что Саша уйдёт, или страх того, что его могут отнять у вас извне? Лёша проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя это напряжение, но оно только глубже впитывается. — И то, и другое, — отвечает он тише, но уже без паузы. — Я всё время ловлю себя на мысли, что это может быть временно, что это как будто слишком хорошо, чтобы остаться, и что в какой-то момент всё просто закончится, как заканчивалось раньше. Только в этот раз будет больнее. Намного больнее для меня. Потому что это уже не фантазия, не иллюзия, а что-то, что я держал в своих руках. Он на секунду замолкает, но не потому, что нечего сказать — а потому что слишком много. — И параллельно с этим жизнь в тайне убивает меня изнутри. Я не могу пригласить его в кино, мы не можем даже спокойно сходить в магазин. Я постоянно думаю о том, что нас могут увидеть, что-то не так понять, а потом всё понесётся, как снежный ком. Кто-то заметит, сфотографирует, выложит, и это сломает всё быстрее, чем я вообще успею что-то сделать. Он нервно усмехается, но в этом нет ни капли веселья. — У меня… — он замолкает, глотает слова, будто они застряли в горле. — У меня больше никого не осталось. Родители не хотят меня знать, пока я не приду к Богу. Тихий бой настольных часов. Удар, ещё один. — Поэтому у меня остался небольшой круг друзей. И Саша, — голос становится тише, почти исчезает. — У меня нет никого, на кого я могу опереться, если они уйдут. Они — весь мой мир. В кабинете становится тише. Не пусто — просто глубже. Психолог не спешит отвечать. Даёт этим словам улечься, не обесценивает их. С долей печали во взгляде она на мгновение отворачивается к окну, словно видит там что-то далёкое и уже прожитое. Этот человек напротив слишком сильно напоминает ей кого-то, кого когда-то она не смогла удержать. — Лёша, — начинает она спокойно, впервые переходя на «ты», что абсолютно обескураживает, — я хочу, чтобы ты сейчас очень ясно меня услышал. То, что ты чувствуешь, абсолютно естественно для ситуации, в которой что-то очень важное вдруг становится реальным. Когда это было только внутри тебя, ты боялся не получить это. А теперь, когда это есть, появляется страх потерять. Лёша слушает, не отводя взгляда. — Но есть важный момент, — продолжает она, — ты пытаешься решить сразу две задачи: сохранить отношения и одновременно защитить их от всего мира и от будущего. И вторая задача в принципе невыполнима, потому что ты не можешь контролировать ни время, ни реакции других людей, ни даже полностью другого человека рядом. Она делает паузу, давая ему это прожить. — Для меня огромной победой и искренней радостью является то, что ты больше не принимаешь нейролептики и смог оставить вредные привычки позади. Я надеюсь, что однажды у меня появится возможность обмолвится парой слов с человеком твоего сердца, который сейчас рядом с тобой, и поблагодарить его за это, — её печальные глаза и тёплая улыбка после этих слов почему-то отозвались внутри Лёши тихой болью. — А твой следующий шаг, то, что ты действительно можешь — это быть в этих отношениях честным, живым и присутствующим сейчас, а не жить в постоянном ожидании их конца. Потому что, когда ты начинаешь жить в страхе потери, ты уже частично проживаешь эту потерю заранее. Лёша чуть хмурится, будто это попадает точно туда, куда он не хотел смотреть. — Я не говорю, что риска нет, — продолжает она спокойно. — Он есть. Риск будет всегда, Лёша. Но попытка полностью себя обезопасить может лишить тебя самого опыта близости, самой возможности быть счастливым с ним до самого конца, ради чего всё это и началось. Он опускает взгляд, переваривая это. — Но что мне делать с этим страхом? Я не могу просто приказать себе не испытывать этого, — спрашивает он тихо, но уже без той беспомощности, что была раньше. Глаза её блестели в свете закатного солнца. Женщина делает паузу и добавляет своим тёплым голосом: — Не пытаться его убрать. Признать, что он есть, потому что для тебя это важно. И каждый раз, когда он появляется, возвращать себя в реальность: Саша здесь, прямо рядом с тобой, сейчас вы вместе, сейчас это происходит. Не в будущем, не в возможных сценариях, а здесь. Просто наслаждайся этим моментом и живи рядом. Одним сердцем на двоих. Лёша на мгновение замер, словно впитывая каждое слово, каждую паузу, каждую тихую интонацию. Его дыхание постепенно успокаивалось, сердце переставало биться с прежней тревожной спешкой. — Алексей, — тихо начала она, мягко опуская взгляд на блокнот, — сегодня у меня это последний приём. Но ты можешь просто поговорить со мной ещё немного, если тебе нужно. Он кивнул, почти не произнося слова, и они продолжили сидеть, погружённые в тихий разговор. Минуты текли медленно, едва уловимо, словно свет за окном растворялся вместе с дыханием кабинета. Он задавал вопросы о страхе потерять, о том, как хранить важное и ценное, как быть честным в отношениях, не теряя себя. Ирина Валерьевна слушала, иногда тихо улыбаясь, иногда тихо качая головой, делясь своими мыслями и наблюдениями, мягко направляя его, но не навязывая ответа. Лёша чувствовал, как с каждым словом, с каждой фразой внутри него оседает спокойствие, растёт уверенность, что даже если мир вокруг тревожен, у него есть пространство, где можно быть честным и живым. Он спрашивал, словно разговаривал с матерью, которой доверяет всё — и свои слабости, и свои надежды.