Нити расстояния

Записки неизвестного. Стр. 21 Блять. Блять. Блять. Зачем я сделал это? Я помню тот вечер так ясно, будто он до сих пор не закончился. Будто я всё ещё бегу рядом с Сашей, захлёбываясь смехом и дождём, который внезапно обрушился на нас, не оставив ни секунды на то, чтобы где-то укрыться. Это был один из наших последних стримов вместе, где были только мы вдвоём. Как раньше. Мы мчались по улицам, скользили по мокрому асфальту, цеплялись друг за друга, чтобы не упасть, и в какой-то момент уже было неважно, промокнем ли мы до нитки или утопим петлички. Для меня имело значение только одно — что Саша рядом, что я вижу его ямочки на щеках, когда он смеётся во весь голос, что наши голоса сплетаются в один. Летний вечер догорал малиновым закатом, и в этом свете всё казалось таким простым, таким правильным. Как будто впереди у нас действительно было целое лето. Целая жизнь. Мы вбежали в его квартиру мокрые и шумные. Вода стекала с волос, с одежды, с пальцев, оставляя за нами следы, словно сам вечер не хотел отпускать нас так просто. Я помню, как он стоял совсем близко — на расстоянии вытянутой руки, растрёпанный, с той длинной причёской, по которой я сейчас так скучал. Он что-то сказал, спотыкаясь на слове «парк», как всегда чуть запинаясь, и я поймал себя на том, что слушаю не смысл, а сам звук его голоса. Он так стеснялся своей картавости, а для меня в этом было что-то необъяснимо тёплое. Самое живое в нём. То, что со временем тоже исчезло. И я не удержался. Это было почти так же, как на стримах — легко, на ходу, будто шутка, будто привычка. Я коснулся его в уголок губ, почти мимо, почти в щёку. Быстро, невесомо, словно это ничего не значит. На стримах это всегда было игрой — безопасной, той, за которой можно было спрятаться, сделать вид, что мы с Саньком не геи, что уже по привычке смешим друг друга таким образом. Саша всегда отвечал улыбкой, смехом, никогда не отстранялся, не кривился в отвращении. Он принимал это так легко, что я начинал верить, что могу позволить себе чуть больше, подойти ближе, чем раньше, и остаться рядом дольше, чем это было допустимо. Но в тот вечер впервые камер не было. И в этой тишине, где были только мы вдвоём, уже нельзя было притвориться, что это просто шутка. Я поцеловал его, потому что хотел по-настоящему. Потому что больше не мог держать это в себе, не мог делать вид, что это ничего не значит. Этот момент я до сих пор помню. Как он на мгновение задержал дыхание. И как внутри меня что-то треснуло — беззвучно, но окончательно. Потому что вместо привычной улыбки я встретил его взгляд. Испуганный. Растерянный. В нём не было ни смеха, ни лёгкости, ни того тёплого принятия, к которому я так привык. Только испуг. Только растерянность. Его взгляд метался, будто он пытался за долю секунды понять, что со мной делать, почему я поцеловал его именно сейчас, как отреагировать, как вернуть всё обратно — туда, где это можно было назвать шуткой. И всё, что я так долго носил в себе, всё это болезненное ожидание, надежда, которую я даже себе не позволял назвать, разбилось в одно мгновение. Просто о его глаза. Саша резко шагнул вперёд и прижал меня к стене, вжимая в неё своими бёдрами, будто это могло остановить не только меня, но и всё, что уже произошло. В его руках не было грубости, но в них чувствовалась паника, почти отчаяние, словно он пытался зафиксировать границу, которую я только что нарушил. Холодные капли с его волос падали на мою кожу, и этот холод болезненно контрастировал с его горячим дыханием, которое обжигало. Мне казалось, он блефует. Что он хотел этого так же, как и я, просто не решался, боялся признать. Или не хотел принимать себя таким. Казалось, что его губы сейчас накроют мои, и эта игра будет окончена. Но его следующие слова вырвали меня из этой иллюзии и ударили о болезненную реальность. Саша сказал, что если это повторится, мы больше не увидимся. Сказал, что даже на стримах это должно прекратиться, если мы не хотим привлечь к себе лишнее внимание, проблемы, к которым никто из нас не готов. К тому же ему, как и мне, были омерзительны тупые шутки ребят о нас двоих — это его очень злило. И он хотел, чтобы это прекратилось. И я, конечно, послушался. Естественно. Иного исхода для меня просто не существовало, потому что всё остальное было бы для меня погибелью. Смертным приговором. Я сделал всё, чтобы вернуть нас туда, где всё было как раньше. Казалось, я стёр с нашей памяти этот свой эмоциональный порыв, и мы снова стали близки, как раньше, и со стороны, возможно, всё выглядело так же. Только с того момента Саша всё больше обрастал тайнами. А между нами выросло что-то невидимое. Тонкая, почти незаметная стена, которая с каждым днём становилась плотнее.

***

Когда Лёша открывает глаза, ему требуется несколько долгих минут, чтобы понять, где он и что происходит. Хорошо знакомая комната погружена в темноту, и сначала кажется, словно ночь так и не закончилась. Лишь постепенно приходит осознание: он уснул глубокой ночью прямо на полу и проспал целый день, очнувшись уже вечером. Сон слетает мгновенно, почти болезненно, когда он берёт в руки телефон. Экран вспыхивает, и среди сотен уведомлений одно сообщение сразу врезается в глаза. Лёша никогда не общался ни с кем через обычные iMessage, и, может быть, именно поэтому взгляд не задерживается на десятках пропущенных звонков от Фрамы, который уже явно заметил пропажу в доме. Он лишь мимоходом отмечает это, где-то внутри обещая, что обязательно перезвонит, как только сможет дышать ровнее. Ведь Лёша сейчас не может оторваться от пары слов: «Помнишь, где ты впервые меня поцеловал?» Он помнит. Слишком хорошо помнит, чтобы усомниться хотя бы на мгновение. Он даже писал об этом дне в своём дневнике, будто уже тогда чувствовал, что этот момент станет чем-то большим, чем просто воспоминанием. И в этот момент внутри него рождается почти болезненная уверенность: это написал Саша. Это может быть только он. Мысль о том, что Саша каким-то образом мог вернуться незаметно, проскользнуть мимо камер и оказаться в своей квартире, казалась невозможной, но была слишком сильной, чтобы её оттолкнуть. Но почему именно туда? Почему не в их с Лёшей квартиру? В голове это сначала звучит как ошибка, как случайная надежда, за которую он слишком быстро цепляется. Но чем дольше он держит эту мысль, тем меньше в ней остаётся случайности. Саша никогда не выбирал ничего просто так. У каждого его шага всегда был тихий смысл. И Лёша больше не спорит с этой мыслью. Она перестаёт быть догадкой и становится направлением. Если он хочет, чтобы Лёша нашёл его там, значит, он пойдёт туда. Переживания начинают метаться в голове, сталкиваясь друг с другом. Стоит ли сразу написать ребятам? Сказать, что Саша дал знак, или сначала убедиться самому, увидеть его, убедиться, что это не иллюзия, не отчаянная попытка разума зацепиться за надежду. Лёша поднимается почти на автомате. Натягивает самое большое худи, какое у него было, с глубоким капюшоном, в котором можно было утонуть, и кепку с рваным козырьком, чтобы даже в ночи выглядеть чужим, почти незаметным, чтобы в его силуэте нельзя было узнать его самого. Он добирается на всё той же машине Фрамы — и это делает его ещё менее заметным, если у дома действительно кто-то караулит. С каждым километром сердце билось всё сильнее, болезненнее, будто в каждом ударе заключена одна-единственная мысль: если это действительно он, если он позвал… значит, ещё не всё потеряно. Сразу не выходя из машины, брюнет мгновенно замечает во дворе компанию странных типов в чёрной одежде. Они держатся вместе, переглядываются, словно кого-то выжидают, и в их поведении есть что-то настораживающее. В свете жёлтого фонаря их лица кажутся желтовато-бледными, неестественными, и на мгновение Лёше они напоминают застывших в ожидании зомби, караулящих свою жертву. Шпион остаётся в машине, выжидая. Внутри всё сжимается от напряжения, но Лёша терпеливо следит за подъездом, пока к двери не подходит человек с пакетами. Тот достаёт ключи, открывает дверь, и в этот короткий момент Лёша быстро выскальзывает из машины и почти незаметно проскальзывает следом, заходя внутрь вместе с незнакомцем, лишь бы не оставаться в подъезде одному и попасть внутрь, ведь он без ключей. Пролёты преодолеваются почти незаметно, словно тело само ведёт его по памяти, и вот он уже стоит перед нужным номером. Это была Сашина первая квартира, которую он снял в Москве. Сколько всего в ней осталось. Сколько всего в ней началось. Именно здесь он видел Сашу настоящим, здесь были его первые сто тысяч подписчиков на Твиче, именно здесь рождались разговоры о скваде, которые сначала казались чем-то почти несерьёзным, а потом становились их общей реальностью, их будущим. Сколько ночёвок, сколько дней, прожитых рядом, вплетались в эту квартиру — в стены, в воздух, в каждый угол. Сколько моментов, которые незаметно вели Лёшу вперёд, формировали его, делали тем, кем он стал. Потому что всё, чего он достиг, так или иначе начиналось здесь. Рядом с Сашей. Благодаря Саше. Сколько взглядов, слов, случайных прикосновений, которые с каждым разом всё сильнее и глубже привязывали Лёшу к нему. Необратимо. Так, что теперь эта связь не отпускала, не давала дышать, и Лёша вдруг с болезненной ясностью понимает, что именно эта связь однажды может стать его погибелью. Пальцы не слушаются, в них будто нет ни силы, ни тепла, и всё же он нажимает на звонок. За дверью раздаются тихие шаги, и в этот момент дыхание застывает где-то в груди, не находя выхода. Когда в замке проворачивается ключ, внутри всё обрывается. Он готов в ту же секунду рвануть вперёд, схватить Сашу, прижать к себе, убедиться, что это не сон, не иллюзия, не последняя попытка разума спасти его от долгой пустоты, что разрушала его все эти дни. Но дверь открывается. — Кая?.. Мир уходит из-под ног, словно его резко выдернули из реальности и бросили в пустоту без воздуха. Всё, во что он только что поверил, рушится так же стремительно, как и возникло. Саша говорил, что они давно расстались, что между ними всё умерло, что это уже не имеет значения. И теперь перед ним стоит она, настоящая, в его квартире, в его пространстве, среди всего, что ещё хранит его следы. Парень чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается, как поднимается волна, которую невозможно остановить. Он пытается удержать лицо, не дать себе рассыпаться прямо у неё на глазах, но это даётся с трудом, почти через силу. Очередная ложь. Кая смотрит на него и вдруг улыбается, но в этой улыбке нет радости — только усталость и горечь, будто она тоже держится из последних сил. Она тянет его за рукав внутрь, быстро закрывая за ними дверь на замок, словно за пределами этой квартиры есть что-то, что может ворваться следом. — Я рада тебя видеть, Лёша. Думала, это снова участковый. Меня сегодня уже допрашивали, — она мнётся, переминаясь с ноги на ногу. Её голос звучит тихо, срывается на концах фраз, и Лёша на секунду теряется, не сразу находя, что ответить. — Да… — произносит он глухо. — Оперы, наверное, удивились увидеть тебя здесь. — Удивились, — она коротко усмехается, но в этом нет ни капли лёгкости. — Но это логично, что они пришли. Договор аренды квартиры оформлен на моего бывшего, который… пропал. Слово «пропал» звучит слишком тяжело, словно его нельзя произносить вслух, но оно всё равно остаётся между ними. И следом «бывший», произнесённое Каей, разрезает темноту перед глазами. И Лёша вдруг понимает с ясностью: значит, они действительно больше не вместе. — Так значит Саши здесь нет?.. Он задаёт этот вопрос почти шёпотом, хотя уже знает ответ. — Нет, — Кая качает головой. — Мы расстались давно. Но я так благодарна Саше, что он разрешил мне пожить здесь, пока я не найду новую квартиру. Она оплачена ещё на полгода… Она снова улыбается, и в этом есть что-то надломленное, почти беспомощное. Её взгляд задерживается на Лёше дольше, будто она пытается разглядеть в нём что-то, чего не смогла найти в себе. — Я надеюсь, он найдётся как можно скорее и всё это… — она на секунду запинается, — не отразится на вас. Потому что то, что сейчас происходит в сети и в новостях… это ужасно. Я правда надеюсь, что того, кто это сделал, ждёт наказание. И он за это ответит. — Я не захожу сейчас в соцсети. И спасибо, — отвечает он тихо, слова будто проходят сквозь него, не задерживаясь. — Я пытаюсь… Я иду по зацепкам. Тоже пытаюсь найти его. Он оглядывается. Взгляд цепляется за знакомые стены, за вещи, за пространство, где когда-то было столько жизни, но сейчас всё кажется чужим. Саша здесь нет. И от этого пустота становится почти физической. Лёша разворачивается к двери, чувствуя, как силы уходят вместе с надеждой. — Береги себя, — бросает он, почти не оборачиваясь. Но не успевает сделать и шага. Чужая рука крепко сжимает его запястье, останавливая. Он замирает. — Лёш… пожалуйста, найди его. Её голос звучит иначе — тише, но глубже, и в нём есть что-то, от чего становится тяжело дышать. — Ведь, мне кажется, только тебе он позволит приблизиться к себе. Лёша не сразу оборачивается. Эти слова будто ударяют куда-то внутрь, туда, где он и сам боится принять услышанное. И когда он всё же поворачивает голову, в его взгляде больше нет растерянности. Только щемящая душа. И что-то ещё — упрямое, почти отчаянное. Потому что он и так знает. Что если кто-то и сможет разгадать его, разрушить выстроенную им стену и найти Сашу — то только он. Выскочив из дома, Лёша проходит мимо машины, даже не садясь в неё, и идёт дальше — почти на автомате, по наитию, туда, куда несут его ноги. Ему нужно было уложить мысли в голове, собрать их хотя бы в подобие порядка, и на всё, что происходит вокруг, у него просто не остаётся сил и ресурсов, чтобы это контролировать. Мысли сменяются одна за другой, сталкиваются, рвутся, и он сам не замечает, как оказывается в парке. Рядом с питьевым фонтанчиком, где, как ему кажется, до сих пор остались крошечные капельки его засохшей крови. Там, где Саша когда-то доставал осколки из его кожи. Ноги сами ведут его к той каменной ступеньке. Он садится на неё, а рядом опускает ладонь туда, где под пальцами на бетоне проступает рисунок, который Саша высек в ту ночь. И Лёша вдруг понимает, где был их первый настоящий поцелуй. Его словно осеняет, с резкой, почти болезненной ясностью, о каком именно месте Саша говорил в том сообщении. Он весь вечер блуждал не там и наконец пришёл туда, где должен был быть. Холодные пальцы медленно скользят по линиям в бетоне — по пальме, которая всё ещё видна, и по двум силуэтам рядом, что до сих пор сохранились различимыми. Саша действительно изобразил их двоих вместе. И солнце над ними, будто застывшее в одном вечном моменте. «…Там вечное лето, море, никакого контроля и чужих навязанных правил. Там можно быть собой», — всплывают в памяти Сашины слова, тихие, почти мечтательные, сказанные тем вечером. И в этот момент, когда подушечки пальцев касаются маленького силуэта, внутри что-то щёлкает. Резко, без предупреждения. Перед глазами вдруг возникает Саша в первую ночь, когда они решили жить вместе — сидящий на полу и отчаянно пытающийся склеить их полароидный снимок из Таиланда, как будто он мог удержать время, если достаточно аккуратно соединить края. Щелчок — и на секунду реальность будто трескается, распадаясь на другой слой времени. Сашин голос за новогодним столом звучит спокойно, чуть тише обычного. Он сидел так близко, что до него можно было дотянуться — достаточно было просто повернуть голову, чуть изменить дыхание, сказать хоть что-то в ответ. «...Хотелось бы, чтобы через столько лет жизнь стала поспокойнее. Поменять сферу деятельности и жить где-нибудь в тёплой стране. Где меня никто не знает. Где я смогу быть собой и открыть там своё дело» Лёша был рядом. Слышал. Видел. Но не задавал вопросов. Не пытался докопаться до того, что скрывалось за этой печалью, за этой усталой тишиной, за желанием где-то быть «подальше от всего». А нужно было не отпускать. Не давать этим словам уходить в воздух. Останавливать его каждый раз, переспрашивать Сашу снова и снова, вцепляться в каждую деталь, пока ещё можно было услышать ответ. Но Лёша не сделал этого. Время будто резко проваливается вперёд, болезненно и стремительно. Лёша уже не в доме у костра — он на своей кухне и слышит свой же голос: «...Представь, что я нашёл лампу с джином или встретил волшебника и мы можем выбрать новую жизнь. Мне интересно, что бы ты сказал» И Саша отвечает сразу, даже не задумываясь, оставляя ему ещё одну подсказку: «Я бы хотел родиться в какой-нибудь тёплой стране… жить в отдалённой части Таиланда или Новой Зеландии. Там тихо и уединённо» И последнее воспоминание накрывает сильнее остальных — Сашин голос за столом на стрим-хате, спокойный, почти уверенный: «Таиланд для меня — совсем другое» Тай. Другое. И Лёша вдруг понимает это с такой ясностью, будто весь хаос внутри на секунду выстраивается в одну тонкую, ровную линию. Возможно, именно там его и нужно искать. Не здесь, не в случайных догадках, а в том, что Саша оставлял ему всегда как след — тихий, почти незаметный, но настойчивый. В своём сообщении он не просто спросил, он указывал. И этот рисунок под его пальцами вдруг перестаёт быть просто воспоминанием для Лёши — он становится картой. Путём к Саше. Лёша резко отрывает ладонь от холода под пальцами и поднимается, словно боясь, что если задержится хоть на секунду, всё снова рассыплется и станет сомнением. И в ту же секунду он срывается с места, бегом, так быстро, что лёгкие начинают гореть от каждого вдоха. Ему нужно ещё заказать билеты и собрать вещи. Срочно. Ближайшими датами. Ещё нужно объяснить ребятам, собрать всё в одно движение, в один план, пока это озарение не стало очередной потерянной догадкой. И если понадобится, он перевернёт там каждый угол, обыщет каждый бильярдный бар и расскажет о Саше каждому похожему на Билли отшельнику на каждом безлюдном острове, где может быть хоть малейший намёк на Сашу. Ведь теперь это единственное направление, которое у него осталось. Размышления прерывает откуда-то появившийся тёмный силуэт справа. Лёша не сразу понимает, что происходит — мысль ещё держится за предстоящее путешествие. Сначала — резкий рывок, будто сам воздух выбивает его из равновесия. Потом удар, глухой и тяжелый, после которого тело перестаёт слушаться, и земля резко оказывается ближе, чем должна быть. Мир на мгновение теряет чёткие границы, звуки становятся приглушёнными, словно он нырнул под воду. Пространство заполняет отвратительный чужой смех. Лёша падает на траву у дороги, и холод земли проступает сквозь одежду. Он пытается вдохнуть, но воздух будто застревает в груди, не доходя до лёгких. И только когда зрение возвращается, он видит их над собой. — Ха-ха, выслеживали другого, но эта рыбка тоже неплоха. Кореш, хуёвая теперь у тебя репутация, чел. Те самые подозрительные силуэты, что стояли у дома Саши. Лёша тогда не придал этому значения, решил, что это просто случайные фигуры во дворе, потерял бдительность. Они шли за Сашей. Они ждали его у дома, но немного ошиблись. И в этой ошибке, в этом случайном смещении судьбы, вдруг рождается странное, почти тихое принятие. Пусть будет так. Если боль должна была достаться Саше, значит Лёша заберёт её себе. Если чья-то ночь из них двоих должна была закончиться здесь, значит, пусть это будет его ночь. — Да-да, у наших ног тебе теперь и место, ебаный гомик. Их лица искажены странной смесью злости и удовлетворения, как у людей, которые наконец нашли то, что искали. И Лёша для них сейчас удобная цель. Тот самый, к которому есть у многих вопросы. Про видео, про всё, что они где-то видели раньше с ними, услышали, подхватили и решили теперь «разобраться по-своему». Груша для битья. Это чувство Лёша узнаёт не сейчас, а как будто заново вспоминает всем телом, потому что оно уже было с ним раньше — давно, ещё со школьных коридоров. Сейчас он снова тот пухлый мальчик со странным, неловким смехом, который не умеет вписываться в правильные компании, не угадывает интонации, не становится «своим» просто потому, что существует. Которого буллит весь класс и не принимает ни в одну компанию, потому что он всегда был странным. Не таким, как остальные, со своими повадками, с реакциями, которые не вписывались в чужие ожидания. А дети жестоки. Они не пытаются понять — они чувствуют, что ты не такой и отталкивают тебя. И это становится приговором, который повторяется изо дня в день. Не один раз. А годами. Годами быть изгоем, тем, с кем не садятся за одну парту, с кем не делятся секретами, кого не выбирают, когда можно выбрать другого. Человеком, рядом с которым стоит всегда пустой стул за партой, потому что никто не хочет быть рядом. И это не проходит бесследно. Это медленно оседает внутри, в самой глубине, где формируется ощущение себя. Ложится на детскую психику тяжёлым, невидимым грузом, из которого потом вырастает привычка ждать удара раньше, чем поддержку. Голос Лёши звучит неожиданно ровно, почти холодно, как у человека, который уже прошёл точку страха и теперь говорит просто потому, что молчать хуже: — Если вы следили за мной только чтобы меня избить, то давайте быстрее и покончим с этим. Шестеро на одного — тут и так понятно, что у меня нет шансов, — он вдруг дерзко ухмыляется и смотрит на них почти расслабленно, будто уже всё для себя решил. — Хотя, по виду вы типичные малолетние фудкорщики. Из тех, кто в интернете много пиздит, а в реале без толпы даже подойти не решается. И на последней фразе в воздухе будто что-то ломается. — Тебе пиздец. Мир снова срывается вниз. Удар возвращает тело в реальность резко, без подготовки, и за ним следует ещё один, и ещё, и каждый из них звучит внутри громче, чем снаружи. Не просто по коже или костям, а глубже, туда, где боль не имеет формы, но остаётся навсегда. Над ним раздаются голоса. Смех, злые слова, оскорбления, в которых нет смысла, только желание разрушить, разорвать, выместить. И в этом шуме Лёша остаётся удивительно неподвижным внутри себя, будто уже вышел из собственного тела. Лёша не защищается. Не потому, что не может, а потому что в нём больше нет борьбы. Есть только упрямое, отчаянное решение выдержать всё вместо него. Если это должно было случиться с Сашей, значит, он выдержит сам. Боль приходит волнами, и с каждой такой мир становится всё дальше. Свет расплывается, звуки теряют форму, границы тела стираются, и остаётся только тяжесть, в которой даже страх перестаёт звучать. И где-то в этой тяжести, на грани сознания, рождается мысль — горькая, почти невыносимая. Будто это наказание. За то, что Лёша не смог выполнить своё предназначение в этом мире. Ему однажды доверили нечто хрупкое, почти невозможное — чужое сердце, чужую душу, ту самую тихую веру, с которой Саша когда-то появился рядом с ним и протянул к нему руку. А потом он его не сберёг. Он не услышал до конца то, что Саша пытался сказать, не вчитался в паузы между словами, не остановил его там, где нужно было остановить. Позволил ему ускользнуть в мир, который был чужд его естеству. И, возможно, именно поэтому всё сложилось так жестоко. Потому что для Саши это была первая жизнь на земле. В нём жила та редкая, почти невозможная лёгкость, с которой он смотрел на мир — без оглядки, с жадным желанием попробовать всё, прожить всё, стать лучшим, дотянуться до всего, что только возможно. В нём оставалось что-то светлое, почти ангельское — нереальная везучесть, способность ко всему, мягкое обаяние, которое притягивало людей, даже когда он сам этого не замечал. Его было так легко рассмешить, так легко увлечь, так просто зажечь чем-то новым. Он впитывал эту жизнь, как губка, принимая её без защиты, без сомнений, открыто и честно. И именно поэтому не заметил, как оказался рядом не с теми. Как его любопытство, его доверие, его жажда жизни привели его к людям, которые не умели беречь, а только разрушали. И самое страшное — Лёша сам приложил к его разрушению свою руку. Сделал его вопреки его желаниям известным, вытащил на свет, сделал тем, кем он никогда не хотел быть. Сделал его Парадеевичем. Хотя всё, чего Саша когда-то хотел, — это просто быть рядом с ним. И теперь небеса будто требуют плату. За доверие, которое Лёша не сумел оправдать. За то, что ангел, оказавшийся рядом с ним, не был сохранён на земле, а оказался сломлен людьми. Эта мысль ложится тихо, глубоко, и от этого становится ещё больнее. Потому что если это действительно расплата, то она справедлива. И в нём лишь только медленное, тяжёлое принятие, в котором Лёша больше не пытается спастись. Лай собаки, крики прохожих и тех, кто избивал, сливаются в единое громкое море. А потом — вспышка, слишком белая, слишком резкая, будто кто-то выдернул его из одного мира и бросил в другой. Лёша приходит в себя уже на каталке. Металл холодит спину, движение неровное, и всё вокруг плывёт, сливается в коридоры света и теней. Запах больницы режет сознание, пробиваясь сквозь туман боли. И сквозь этот туман начинают проступать голоса. Голос Ильи где-то недалеко. А ещё Фрама. Да, это точно он. Они рядом, но звучат так, будто он слышит их издалека, с другого края собственной жизни, куда он уже почти не дотягивается. — Разрыв селезёнки… срочно… — …готовим операционную… Молодые люди, уйдите! Лёша пытается повернуть голову, но тело не подчиняется, будто оно больше не принадлежит ему полностью, будто он остался где-то внутри, а всё остальное уже отдали на волю боли и чужих рук. Свет слишком яркий, движения слишком быстрые, мир распадается на обрывки, которые невозможно собрать обратно. И только внутри, под слоями боли, под этим глухим, давящим шумом, остаётся одна мысль — тихая, почти молитвенная, как последняя нить, за которую он всё ещё держится. Если он жив, значит, ещё не всё кончено. Значит, он ещё не выполнил то, что должен.