Нити расстояния

Красивая, худощавая оболочка лежала на больничной койке, неподвижная под холодным светом ламп. Тонкая кожа казалась бледной и почти прозрачной, а провода и иглы, вплетённые в неё, выглядели чужеродно и пытались удержать то, что быть здесь как будто не желало. Сквозь плотную, тягучую тьму в голове он пытался ухватиться за край своего сознания, будто за тонкую нить, но чем сильнее тянулся к ней, тем яснее становилось, как легко и спокойно в этой пустоте. Здесь не было тела. Не было тяжести. Не было ни одного чувства, которое могло бы причинить боль. Иногда в эту тишину прорывались чужие звуки. Глухие, искажённые, словно доносящиеся из другого мира. Обрывки слов, которые не складывались в смысл, и этот постоянный, раздражающий сигнал кардиомонитора, что считывал его сердцебиение. Этот звук казался невыносимым. Он резал тишину, в которой хотелось раствориться, и Лёша, даже находясь в этом состоянии, чувствовал, как внутри поднимается почти отчаянное желание дотянуться до него, остановить, сломать, вернуть тишину, в которой не существовало ничего лишнего. И тогда начинались сны. Он шёл по трясине, вязкой и холодной, в которой каждый шаг давался с усилием. Земля под ногами не держала, тянула вниз, и тьма вокруг будто жила своей жизнью, обвивая его руки и ноги, не давая двигаться дальше. Но он всё равно шёл, словно что-то звало его вперёд, тянуло сквозь это сопротивление, не позволяя остановиться. И в какой-то момент он ясно почувствовал: из его груди тянется тонкая светящаяся ниточка. Она едва ощутима, почти невесома, но именно она не даёт ему утонуть в этой тьме, именно она ведёт его дальше. Она тянет его к кому-то, разрезая тьму. А затем Лёша видит свет. Белоснежный силуэт вдалеке проступал сквозь мрак. Это создание, появившееся перед ним, не принадлежало этому месту, Лёша чувствовал это нутром, будто сама тьма не могла коснуться его и навредить. Он светился изнутри мягким, но ослепительным светом, настолько чистым, что на него было почти больно смотреть, как на нечто слишком божественное среди этой пустоты. Лёша шёл за ним. Шёл, забывая о трясине, о том, как тьма тянет его назад, как цепляется за него, пытаясь затянуть в беду. Всё, что имело значение, — это этот силуэт впереди. Лёша узнавал его не глазами, а чем-то глубже — своим естеством, тем самым тихим внутренним знанием, которое было с ним все его жизни до этой и обязательно будет в следующих. Силуэт явившегося двигался плавно, почти невесомо, как будто не касался земли, и с каждым шагом расстояние между ними сокращалось. И в какой-то момент он начал оборачиваться. Этот момент растянулся, стал почти вечностью. Лёша знал, что сейчас увидит его лицо, знал, что ещё чуть-чуть — и он сможет дотянуться, коснуться небесного чуда. Ангел обернулся, озаряя уставшее от скитаний лицо. Растворяя тьму и прогоняя страхи. И в тот же миг, когда его черты начали проступать сквозь ослепительный свет, когда Лёша почти узнал его полностью, мир резко оборвался. Лёша открыл глаза. Белый потолок. Жёсткий свет. Холод больничной койки. И воздух, который снова приходится вдыхать. Первым делом он смотрит на свои руки, будто пытается убедиться, что они всё ещё принадлежат ему. Пальцы дрожат, но он всё равно тянется к проводам, медленно, неловко освобождая кисти от датчиков и игл. Тело не слушается. Он пробует приподняться на локтях, но сил хватает лишь на слабое движение, после которого снова опускается на подушку. И всё же, когда датчики на груди и пальце наконец отключаются, в уши приходит то, о чём он даже не подозревал, что так сильно ждал. Тишина. Чистая, почти невесомая. Но она длится недолго. — Безмозглый идиот… какой же ты конченый придурок. Голос рвёт эту тишину резко, почти болезненно. Лёша поворачивает голову и только сейчас замечает их. У стены, в полумраке палаты, сидели Илюха и Фрама. Первый — растерянный, будто до сих пор не верит, что Лёша действительно пришёл в сознание. Он сидит, сжавшись, и явно не находит слов, чтобы собрать всё, что чувствует в одну фразу. А второй уже стоит. Прямо напротив кровати, кулаки сжаты так, что костяшки побелели, а на лице — недовольство, которую он даже не пытается скрыть. Только напряжённая линия скул выдаёт, насколько сильно Лёша его расстроил. — Лёх… как ты себя чувствуешь? — первым наконец выдавливает Илья, но Фрама резко перебивает его, не давая договорить. — Или ты нам лучше объяснишь, как ты вообще додумался в одиночку куда-то свалить, когда тебя нормально просили остаться в доме? — он усмехается без тени веселья, делает шаг ближе, и в этом движении слишком много накопившейся злости. — Ты правда думал, что сможешь остаться незамеченным в центре, блять, ёбаной Москвы, когда твоё имя сейчас звучит из каждой щели? Голос у него срывается, становится резче, громче, чем он, возможно, хотел, но он уже не пытается себя сдерживать. Фрама помнит этот момент слишком чётко. Как он снова набрал Лёху, который куда-то запропастился, и слушал длинные гудки, всё сильнее раздражаясь и одновременно тревожась. А потом гудки вдруг оборвались. Он замер. Просто уставился вперёд, не сразу понимая, что происходит, потому что вместо привычного голоса в трубке прозвучал чужой. Спокойный, слишком официальный, от которого внутри сразу всё стало холодным. Медик. Он сказал, что его друг избит. Что его везут в больницу. И в этот момент, как будто всё вокруг на секунду потеряло устойчивость и единственной точкой опоры остался этот голос в телефоне. — Знаю, я полнейший идиот, — Лёша отвечает сразу, без паузы, и в голосе нет привычной дерзости, только усталость и какая-то глухая, упрямая честность. — Но всё это было не зря. У меня, кажется, есть зацепка, которая приведёт нас к Саше. Я знаю, где его искать. Илья резко поднимает взгляд, будто не сразу верит услышанному. — Клянись, ты серьёзно сейчас? — Саня вышел на связь? Лёша на секунду замолкает, словно собирает внутри себя остатки уверенности. — Он отправил мне подсказку. Нам нужно лететь в Тай. Вы со мной? Тёмные глаза скользят по задумавшимся лицам. В палате повисает короткая тишина, тяжёлая, как влажный воздух перед грозой. — Это его любимое место. И если после Дубая ему пришлось по какой-то причине бежать, то он точно там, ребят, — последние слова говорит тихо, ожидая понимания на их лицах. — Пожалуйста… просто доверьтесь мне. — Конечно, тут даже обсуждать нечего, — Илья говорит это быстро, почти на одном дыхании, будто если замедлится, то потеряет решимость. — Будем вести наше собственное расследование, поэтому можешь рассчитывать на меня. Я с тобой, Лёх. Эксайл сам до конца не осознаёт, во что они ввязываются и куда это их приведёт, но взгляд у него уже другой — собранный, тревожный, и вместе с тем удивительно верный. В нём нет полной уверенности, зато есть то, что важнее — выбор не отступать. И если его лучшие друзья сейчас нуждаются в нём, он не останется в стороне. Он пойдёт с ними куда угодно, даже если этот путь окажется дальше, чем край света, и темнее, чем он способен сейчас представить. Фрама в этот момент резко отворачивается. Плечи у него напряжены, голос звучит глухо, почти устало: — Я пас. Мне нужно немного взять паузу. У меня работа, забита эта и следующая неделя. Поэтому без меня. Он не смотрит на Лёшу, будто боится увидеть в нём разочарование — или не выдержать сам. Слова друга ударяют сильнее, чем кареглазый был готов выдержать, и на мгновение всё внутри снова плывёт. Он не сразу понимает, откуда это ощущение: то ли тело всё ещё слишком слабое и не держит его в вертикальном положении, то ли дело вовсе не в теле. Потому что куда тяжелее становится другое — тихое осознание, что дальше, по направлению к Саше, им, возможно, придётся двигаться без него. И только сейчас Лёша замечает, как он выглядит: Фрама уставший, выжатый, с тёмными кругами под глазами, с тем напряжением, которое не проходит даже в покое. И в этот момент в нём не поднимается обида — наоборот, она будто оседает, уступая место тяжёлому, почти давящему чувству вины. И в этот момент в комнате внезапно звучит звонок телефона, резкий и неуместный в этой тишине, как трещина в уже надломленном стекле. Все ребята почти одновременно переводят взгляд на Илью, и Лёша замечает, как его глаза округляются в ту же секунду, когда он видит на экране входящий от Куертова. Разговор длится несколько долгих минут, и в эти минуты Лёша не слышит слов, но слышит паузы, чувствует напряжение в чужом дыхании и пытается по лицу Ильи считать каждую смену эмоции, каждое едва заметное движение, как будто от этого зависит что-то важное. Илья кивает. Один раз. Тяжело. Запускает ладонь в свою копну волос. И в этот же момент его взгляд поднимается, находит Лёшу, и в этом взгляде уже нет сомнений, только ясность, от которой внутри всё холодеет. — Да, я понял, — говорит Илья в динамик ровно, стараясь удержать голос. — Сейчас же передам ему. Спасибо, Влад. И когда он кладёт телефон, в комнате становится так тихо, что это молчание почти давит. Они смотрят друг на друга, Фрама допытывает что случилось. Остаётся только ощущение конца чего-то, что уже нельзя вернуть. Илья делает вдох, как перед тем, что невозможно сказать спокойно, и наконец произносит: — Это был Куертов. У него так дрожал голос, что я едва узнавал его, — между словами повисает короткая пауза, после которой Лёша почти физически чувствует, как уходит опора под ним. — Тебе, Лёх, сейчас же нужно брать ближайший билет и улетать из страны. Как можно скорее. Его прежняя жизнь действительно заканчивается вот так — здесь, в этой палате, под этим взглядом и этим решением, которое уже невозможно отложить, которое нужно воплотить прямо сейчас, иначе всё, что ещё осталось, начнёт медленно и необратимо рушиться, становясь только хуже. Дальше всё будто срывается в движение, в котором у Лёши почти нет времени осознавать происходящее. Скомканная наспех одежда, последний взгляд на квартиру. Потом перелёт, шумные аэропорты, размытые лица людей, которые становятся просто фоном, пока его собственное тело ещё не до конца верит, что оно снова должно куда-то двигаться. И всё это время внутри живёт липкое ожидание — тревога, что в какой-то момент его остановят. Что на границе что-то всплывёт, что паспорт задержат на секунду дольше обычного, что ему скажут остаться, что вылет невозможен. Эта мысль держится в нём тихо, но настойчиво, как холод под кожей. Поэтому каждый штамп, каждый взгляд, каждое ожидание у стойки — как будто мир решает, имеет ли он право продолжать этот путь. Но всё обошлось. Казахстан становится промежуточной тишиной, перевалочным пунктом, где Лёша наконец позволяет себе немного замедлиться и окончательно прийти в себя после больницы. Он восстанавливается осторожно, будто заново учится жить в своём теле, в каждом движении заново проверяя, выдержит ли оно его. Он спит больше, чем говорит, и каждое утро встречает с тихой слабостью, которая постепенно отступает, но не исчезает сразу, словно тело ещё помнит всё, через что ему пришлось пройти. И всё равно он держится за мысль о Таиланде, как за единственную тонкую линию, которая всё ещё связывает его с чем-то настоящим и важным, не давая окончательно потеряться. А потом он наконец оказывается там. Тай встречает его плотным, тёплым воздухом, который кажется почти нереальным после дождливых улиц Казахстана, больничного холода и стерильности. Юг страны, тихий, чуть отдалённый, вилла, снятая для них с ребятами, растворяется в зелени и свете, и солнце ложится на всё так мягко, будто старается не тревожить его восстановление и даёт телу время собраться заново. И Лёша впервые за долгое время чувствует, как тело начинает слушаться по-настоящему. С каждым днём возвращаются силы, пластырей на коже становится меньше, боль уходит дальше и становится тише, почти незаметной, а внутри постепенно проступает что-то хрупкое и живое, похожее уже не на выживание, а на возвращение к жизни. Когда к нему прилетают Гориллыч и Илья, пространство меняется почти сразу, будто дом снова наполняется дыханием. Вилла становится живее, легче, в ней появляются разговоры, смех, привычные шутки, которые возвращают ощущение нормальности, как будто мир на короткое время снова становится простым и понятным. Лёша ловит себя на том, что улыбается чаще, чем за последние недели. И Лёша, и Илья с Данилой будто постепенно начинают чувствовать отголоски свободы и больше не обдумывают тщательно каждый свой шаг и больше не ведут стримы. Здесь их почти никто не знает, вокруг только местные лица, нет лишних взглядов и привычного давления города, только тёплый воздух, медленные улицы, пальмы, маленькие магазинчики и рыбные лавки, где время будто течёт иначе. Они ходят по этим местам так, словно учатся дышать заново, и в этой простоте появляется странное спокойствие, которого давно не хватало. Пляж, море, шум волн, редкие разговоры с людьми вокруг — всё это создаёт ощущение, что мир на время перестал требовать от них слишком многого. И Лёша вдруг особенно ясно понимает, почему это место могло так нравиться Саше. Здесь нет давления, нет чужих ожиданий. Здесь можно просто быть. И от этой мысли становится одновременно легче и больнее. Где-то глубоко внутри продолжает жить напряжённое ожидание Саши, тихое и неотступное, как фон, который не выключается. Потому что Саши всё ещё нет. Ни сообщения. Ни сигнала. Ни случайного намёка что делать дальше. Телефон становится почти навязчивой привычкой, к которой он возвращается снова и снова, будто в какой-то момент экран обязан измениться, будто вот сейчас появится хоть что-то, что подтвердит, что весь этот путь не был напрасным. Но экран остаётся пустым, и эта пустота не ослабевает, а наоборот становится всё заметнее с каждым днём. И чем сильнее Лёша приходит в себя, тем яснее ощущение времени, которое не стоит на месте. Ниточка, за которую он успел ухватиться, слишком хрупкая, чтобы её можно было бесконечно удерживать, и она будто медленно ускользает сквозь пальцы, даже если он не отпускает её сознательно. И где-то внутри он понимает всё тише, но всё отчётливее, что если он не поторопится, он может потерять её снова. Вместе с Сашей. В один из дней они добрались до бильярдного бара, где, по словам местных, часто появлялся отшельник Билли, с которым они когда-то познакомились на необитаемом острове неподалёку. По плану Лёши поиски должны были начаться именно с этого странного мужчины — Билли нужно было найти и расспросить обязательно, потому что Саша, когда оказывался в Таиланде, неизменно навещал его, как закадычного друга, привозил вещи и продукты, словно их связывало нечто давнее, почти забытое, тянущееся из другой жизни. Лёша остановился у входа в бар, у той самой пальмы, и не сразу сделал шаг дальше. Он просто стоял, глядя куда-то перед собой, так неподвижно, будто видел там не пустоту, а что-то, доступное только ему одному. Данила и Илюха переглянулись, но ничего не сказали, не стали его трогать и молча прошли внутрь, оставив его наедине с этим странным, застывшим моментом. В руке был зажат оборванный кусочек полароида — верхняя часть снимка, на которой осталась пальма, небо и Саша, светлый, живой, смеющийся, таким, каким его хотелось помнить. Их вдвоём сфотографировали здесь, на этом месте несколько лет назад, во время их первого отдыха за границей. Второй кусочек этого снимка исчез. Лёша тогда обыскал всю квартиру, перебрал вещи, проверил даже те места, в которых сам не верил что-то найти, цепляясь за каждую мелочь, будто она могла привести его к утерянному кусочку. Он помнил, как Саша, сидя тогда на полу, смотрел на разорванный снимок — тихо, почти неподвижно, и в этой тишине было столько печали, что она ощущалось почти физически. Именно поэтому Лёша хотел исправить это, отнести снимок в фотосалон, восстановить его для него. Но второй кусочек, где был запечатлён он сам, Лёша так и не нашёл. И теперь, стоя на этом месте, он будто пытался достроить его заново — не руками, а памятью. Вернуть недостающую часть, вернуть себя рядом с ним, вернуть тот момент, когда они стояли здесь вдвоём, не думая о том, что однажды всё это превратится в что-то оборванное, исчезающее. Он смотрел вперёд, туда, где когда-то был он сам, рядом с Сашей, и на секунду казалось, что если простоять так достаточно долго, если не двигаться, не моргать, не позволять настоящему вмешаться, то всё можно будет вернуть назад. Хотя бы на мгновение. — Лёха, ты говоришь лучше нас на английском. Давай поспрашиваем о Сане у местных? — Гориллыч выглядывает из бара, слегка приоткрывая дверь и жестом зовёт его внутрь. — Тут сидит парочка людей, под градусом может что-то полезное расскажут. — Да…ты прав. Я уже иду. Бамбуковый бар был устроен так, будто его не строили, а вырастили вместе с окружающей зеленью. Стены из светлого тростника мягко пропускали вечерний свет, внутри пахло деревом, морем и влажным воздухом, который приносило с улицы. Бильярдный стол стоял чуть в стороне, под тёплыми лампами, и зелёное сукно казалось единственным ярким островом в полутени и сигаретном дыме. Посетители двигались спокойно, без суеты, с размеренностью, которая бывает только в местах, где всё давно устоялось и ничего не требует спешки. Парни разделились почти естественно: Илья с Данилой уже нашли себе собеседников у одного из столов, где местные что-то объясняли им на смеси английского и жестов, смеясь и кивая. Лёша же задержался на секунду в стороне, ощущая, как внутри снова собирается волнение. Он достал телефон и открыл фотографию Саши — слишком узнаваемое лицо, слишком особенное, чтобы, однажды увидев, забыть, даже если это было всего один раз. Лёша подошёл к барной стойке, где бармен неторопливо протирал стаканы, и на мгновение ему показалось, что окружающий шум стал глуше. Брюнет показал фотографию и, стараясь говорить ровно, спросил, не заходил ли к ним такой парень, с такой внешностью, очень заметный, с белыми волосами. Бармен посмотрел на экран дольше, чем ожидалось. Не просто взглянул — всмотрелся, как будто проверяя не картинку, а память. Потом медленно оглянулся по сторонам, словно убедившись, что их никто не слушает, и только после этого заговорил серьёзнее, чем до этого звучала вся атмосфера бара. — Как вас зовут? — английский бармена звучал на удивление чисто, почти без акцента. — Лёша. Бармен чуть прищурился, повторяя почти тихо: — Алексей, то есть? И это уточнение почему-то задело странной нитью внутри, будто имя вдруг стало тяжелее, чем просто звук. Лёша кивнул, чуть теряясь, но подтверждая: — Да. Это моё полное имя. Бармен помолчал, будто взвешивая что-то, и в этом молчании появилась напряжённая осторожность. — Тогда вам нужно найти одного человека. Он отшельник, живёт на острове Кротания на севере отсюда. Его зовут Билли, — наконец сказал он. — Поможет найти того, кого вы ищете. И в этот момент внутри Лёши что-то сдвинулось — не резко, а мягко, почти облегчённо. Он поблагодарил бармена, чувствуя, как в груди поднимается тихая, почти забытая радость — не от результата, а от того, что он движется в правильном направлении. И уже быстрее, почти торопясь, он направился к ребятам, которые всё ещё разговаривали у стола с местными. Решение было принято прямо там — плыть к острову Билли на рассвете. Уже стемнело, и парни, не задерживаясь, вызвали такси и поехали обратно на виллу. Ночь сгущалась окончательно, и Тай словно притих, растворяясь в тёплой темноте, где даже воздух становился плотнее и медленнее. Такси мягко скользило по пустым дорогам, мимо редких огней, пальм и закрытых лавок, и у каждого из них внутри это движение ощущалось как переход на новый путь, как шаг вперёд. Как только дверной замок щёлкнул и дверь за ними закрылась, в доме на секунду повисла тишина, будто сама вилла пыталась понять, что именно они только что привезли с собой из этой поездки. Первым не выдержал Илья. Он даже не снял рюкзак, просто остановился в коридоре и резко повернулся к Лёше. — Откуда ты знаешь, что это не ловушка? — он посмотрел на него сбоку, с тем напряжением, которое старается звучать рационально, но всё равно выдаёт тревогу. — Серьёзно, всё это слишком странно. Бармен, знающий откуда-то Саню, какой-то отшельник Билли, цепочка людей, которые вдруг знают, кого мы ищем…Что, если они все люди Организатора? Лёша выдохнул медленно, словно подбирая слова так, чтобы они не сломали и без того натянутую атмосферу. — Я понимаю, — ответил он наконец спокойно. — Ты ещё не знаком с Билли, поэтому так реагируешь. Поверь мне, он и мухи не обидит. На счёт бармена… я думаю, что Саша знал, что мы придём искать его туда и предупредил нужных людей. Это единственный след, который у нас есть. — Нет, вообще-то я предлагал вам одно место, которое считаю, нужно проверить. Там тоже может быть зацепка. В это время Гориллыч, уже успевший скинуть обувь, прошёл на кухню и с показной лёгкостью открыл холодильник, будто разговор его вообще не касался. — Вы сейчас серьёзно это обсуждаете, как будто мы в каком-то детективе? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Бармен просто решил отвязаться от нас, как от странных чуваков, которые ищут другого странного чувака. Вот и всё. Он просто отправил нас к местному чудиле на остров, чтобы мы перестали его доставать и свалили. Не надо тут строить теории уровня Нетфликс и думать о ловушках. — Ха, как скажешь, братан, — Илья устало провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть накопившееся напряжение. — Но потом не жалуйся, когда окажется, что нас там никто не ждёт, кроме неприятностей. Мне этот бармен просто насторожил, показался странным типом. Гориллыч усмехнулся и наконец повернулся к ним, закатывая глаза. — Ну конечно, — с иронией усмехнулся Гориллыч, но в голосе уже сквозила усталость от этого напряжения. — Дальше что? Скажешь, что Билли с ним в доле и похитил нашего Парадеевича, держит его под пальмой на своей секретной базе? Дай угадаю, по твоей теории мы следующие, если сунемся туда? — Я не про это, хватит прикалываться, — резко ответил Илья, но почти сразу сбавил голос, потому что злость в этом споре уже не держалась, только усталость. — Я просто не хочу, чтобы мы туда лезли вслепую и доверяли каждому встречному незнакомцу. Он на секунду замолчал, потом добавил тише: — Можно проверить другие варианты. Не обязательно зацикливаться на этом острове. Может, стоит поехать в дом, который Саша снимал в последний раз. Что, если он там? Лёша покачал головой почти незаметно, но в этом движении не было сомнений. — Нет, — сказал он спокойно. — Мы едем к Билли. Сначала проверим там. Гориллыч захлопнул дверцу холодильника и обернулся с лёгкой ухмылкой, будто наконец нашёл точку, где спор можно превратить в решение. — Я тоже за это. Двое против одного — всё, решено, значит, — здоровяк коротко усмехнулся. — И давайте уже без ночных гипотез, ладно пацаны? Утром разберёмся, кто злодей, кто нет. Илья ничего не ответил, только кивнул с усталостью, в которой всё ещё жила тревога. Разговор постепенно распался сам собой, оставив после себя тишину, в которой никто уже не пытался переубедить другого. Все, уставшие и измученные от жары, расходились по комнатам. Ночь на вилле становилась плотной и почти неподвижной, будто сам воздух здесь научился замирать и слушать. Дом, окружённый пальмами и тёплой влажной темнотой, казался отрезанным от всего мира, как остров внутри острова, где время больше не спешило никуда. Лёша не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, где тени от медленно вращающегося вентилятора складывались в повторяющийся, почти гипнотический рисунок. В этой ритмичности было что-то мучительно спокойное, как будто мир на время согласился не трогать его мысли, просто позволив им звучать внутри без конца. В руке он крутил таблетку — маленькое белое солнце, временное лекарство от одиночества, боли в груди и бессонницы, которая с недавних пор снова перестала быть просто воспоминанием и стала фоном его жизни. Рядом, в сумке, лежала полная упаковка. Для сна — если он всё-таки понадобится. Чтобы выключить сознание, когда оно перестанет выдерживать ожидание. И ещё… на случай, о котором он не говорил никому, даже себе до конца. Поглотить всё, что у него есть, и уйти. Он не формулировал это прямо, но мысль всё равно жила внутри, тяжёлая, тихая, неотступная. Если след оборвётся. Если Саши там не окажется или он не захочет быть найденным. Если всё, за что он держится, окажется просто ошибкой, очередной пустотой, которую он принял за смысл. Потому что по-настоящему его жизнь уже давно была законченной. Медийно его убили все, кому не лень, разорвали, поставили точку там, где он сам её не ставил. Вернуться домой, где его поджидали за каждым углом, он сейчас не может, и даже мысль об этом звучала теперь как что-то чужое, невообразимое. Родители… где-то в глубине он давно не был уверен, что там есть место, куда он действительно может вернуться. И сейчас, после всего, он даже боялся представить, как на это всё могла бы посмотреть его верующая мать, если бы увидела его таким сейчас — потерянным, выброшенным, зависшим между странами и решениями. И всё это сжималось в одну единственную точку. Если он не найдёт Сашу — последнего человека, который ещё был для него не воспоминанием и не размытым прошлым, а живым, настоящим смыслом, удерживающим его здесь, — то что тогда ему вообще остаётся? Стоит ли вообще оставаться здесь дальше, в этой жизни без дома, без друзей, без той единственной нити, за которую он ещё держится, как за последний свет в темноте, которая не обещает рассвета. Лёша закрыл глаза всего на секунду, но сон не пришёл. Только тишина, в которой этот вопрос звучал слишком ясно, чтобы его можно было заглушить.

***

Несколько дней подряд они возвращались к острову Билли, будто само море проверяло их на настойчивость. Но каждый раз он оказывался пустым. Ни свежего следа, ни присутствия, только ветер, который лениво проходил сквозь пальмы, деревянные доски дома и тишина, слишком плотная для живого места. Иногда Лёша приезжал один. Садился на песок у воды и просто ждал, не зная толком, чего именно — появления, знака, случайного движения вдалеке. Он проводил там часы, читал, медитировал, пока солнце не начинало падать к горизонту, окрашивая море в тяжёлое золото. Тогда он возвращался обратно в темноте, так и не дождавшись ничего. Билли не было. Парни также часто приезжали к причалу, пытаясь поймать хоть кого-то из местных. Работники пожимали плечами, говорили спокойно, почти без интереса, что давно его не видели, возможно, он уехал к семье или просто исчез на время, как это иногда бывает с людьми, живущими, как отшельники. Но от этих слов становилось только более пусто, потому что даже слухи не давали опоры. Они пытались найти другие следы. По версии Ильи всё же съездили в соседний город, в дом, который Саша когда-то арендовал. Но там всё оказалось чужим — другие люди, другие голоса, чужие вещи и короткие, равнодушные взгляды на фотографию, в которых не было ни узнавания, ни даже сомнения. Только лёгкое покачивание головы, как будто его лицо для них ничего не значило. И снова дорога обратно. Наступили новые выходные, и солнце стало ещё жестче, будто выжигало всё лишнее без разбора. День был один из самых жарких за всё время. Небо — абсолютно чистое, плотное, без единого облака, и от этого свет казался почти тяжёлым. Лёша уже пожалел, что не взял кепку: кожа под солнцем стала темнее, зажившие шрамы на лице почти растворились в загаре, а следы недавней слабости окончательно скрылись, будто тело пыталось догнать жизнь, которая шла быстрее него. Их лодка подплывала к уже хорошо знакомому острову, когда Гориллыч вдруг оживился. Он резко наклонился, прищурившись в даль, и резко вскочил, чуть не потеряв равновесие. — Наконец-то мы застали его! — он замахал руками, не скрывая радости. — Илюха, Лёха, там кто-то есть! Это реально он! Илья тут же снял очки, всматриваясь в берег. Лёша поднял взгляд медленнее, будто боялся, что любое движение спугнёт то, что он может увидеть. На берегу действительно был силуэт. Мужчина, нагнувшийся у линии воды, что-то подбирал, наклонялся, двигался спокойно и уверенно, будто занимался этим давно, как частью привычной жизни. Илья первым выдохнул, не сразу поверив: — Это… он? Гориллыч уже не сдерживал эмоций, приобнял тоже вскочившего Лёху за плечи, крича вместе с ним сквозь шум воды и гул мотора лодки: — Я же говорил! Ха-ха, это Билли! Наконец-то! И в этот момент лодка будто изменила направление не только физически, но и внутри них — впервые за долгое время у пути появился не просто смысл, а точка, к которой они действительно приближались. Как только их ноги коснулись берега, всё напряжение последних дней будто сорвалось в одно движение. Парни почти одновременно побежали к отшельнику, и, прежде чем тот успел что-то понять, его уже подхватили, подняли над землёй и, смеясь, закружили в неожиданном, почти детском порыве радости. Билли растерянно замер в воздухе, цепляясь взглядом за их лица, тоже улыбаясь. Илья остался на мгновение в стороне, наблюдая за этим хаосом с выражением полного недоумения. Водитель, доставивший их, уже разворачивал лодку. Он кивнул на прощание, пообещал вернуться вечером и исчез за линией волн, оставляя их на берегу вместе с этим странным человеком, островом и слишком долгожданной надеждой. Илья первым сделал шаг вперёд, всматриваясь в отшельника: — Привет, я Илья, я друг этих придурков, — произнёс он, мило улыбаясь. Билли кивнул, показывая свою почти беззубую улыбку, и ответил на ломаном английском, медленно подбирая слова: — Вы давно тут? Прилетели давно? Лёша тут же оживился, шагнув ближе, всё ещё тяжело дыша после эмоций: — Да! Мы давно пытаемся с тобой связаться! Ты постоянно не в сети, поэтому мы регулярно ездили к тебе на лодке и, кажется, уже знаем этот остров и каждый уголок здесь лучше тебя, — говорил быстро, с той смесью облегчения и нервного переизбытка эмоций, который не давал ему остановиться. Он на секунду запнулся, потом стал серьёзнее, и улыбка исчезла с его лица, будто её и не было. — Мы ищем Сашу. Блондин, помнишь? — он протянул телефон с фотографией, не отводя взгляда от Билли, словно пытался поймать в его лице хотя бы крошечный намёк на узнавание. — Ты знаешь, где он? Билли посмотрел на них дольше, чем ожидалось. В его взгляде не было ни удивления, ни сомнения — только спокойная, почти усталая уверенность человека, который давно знает ответ. И наконец он кивнул. — Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю и уже давно. На секунду всё вокруг будто замерло. Шум волн стал глуше, солнце тяжелее, а воздух плотнее. Парни переглянулись. В этих взглядах смешалось всё — недоверие, надежда, и самый большой страх. Лёша не сразу понял, кружится ли у него голова от палящего солнца в зените или от этих слов, которые звучали слишком просто для того, чтобы быть реальностью. В груди поднималось что-то похожее на обрыв дыхания — не боль и не радость, а состояние на грани, когда одно слово может либо разрушить всё, либо собрать заново. Илья, не выдержав паузы, резко выдохнул и почти крикнул: — Так поехали! Чего мы ждём?! Билли, у тебя есть лодка? Билли молча развернулся и пошёл за дом. Через несколько секунд он появился, таща к берегу маленькую лодку, старую, потрёпанную временем и солью. Когда ребята увидели её, стало ясно без слов — это совсем не то, на чём стоило бы идти в море всем вместе. Илья коротко усмехнулся, но без радости: — Ну да… зря мы нашего водителя отпустили. Он хотя бы на нормальной лодке, — пробормотал Илья, глядя на потрёпанное судно, будто пытаясь понять, как вообще это можно назвать транспортом. — Только один! Только один повезу я! Лодка кирдык! — Билли резко замахал руками, его голос стал громче, обрывистее, он пытался объяснить что-то на смеси английского и жестов, в которых было больше эмоций, чем слов. Потом вдруг замер, словно что-то внутри него сложилось в ясное решение, и резко поднял руку, указывая пальцем. Прямо на Лёшу. — Только тебя. Только тебя повезу, — сказал он уже тише, но гораздо твёрже. Илья нахмурился и возмутился: — В смысле только его? А мы? Данила выдохнул, провёл рукой по затылку и, на секунду задумавшись, неожиданно спокойно сказал: — Илюх, притормози… он прав. Если кто и должен ехать сейчас, то это Лёха. Так будет правильно. Илья на секунду замолчал, будто давая этим словам осесть, а потом, среди пения птиц на острове, раздалось мягкое: — Ты дашь нам знать, как только найдёшь его? Сразу же ведь, да? В лице Ильи медленно проступило понимание, как волна, которая долго не решалась накрыть берег. Всё это время он искал Сашу как лучшего друга, как дорогого ему человека, которого нужно найти и вернуть. А Лёша искал не просто человека. Он искал то, что было глубже дружбы, ближе, чем любые слова могли обозначить, — своё отражение, своё второе «я», к которому был привязан и любил так, что это уже давно перестало поддаваться объяснению. Илья видел это и раньше, всегда замечал, но только сейчас позволил себе по-настоящему понять и осознать, насколько они важны друг для друга и насколько их связь сильна. Лёша лишь кивнул — коротко, почти незаметно, но в этом движении было больше, чем могли вместить любые слова. Во взгляде скользнула тихая благодарность, тёплая и усталая, будто на мгновение под ногами снова появилась опора, которую он уже почти перестал чувствовать. Данила и Илья остались вдвоём на берегу — рядом, но словно уже немного в стороне от того пути, который теперь принадлежал только Лёше. И в их взглядах было бережное спокойствие, с которым отпускают, когда верят, что впереди ждёт не потеря, а встреча. Обязательно встреча. Билли сидел позади, у мотора, в узкой деревянной посудине со старым, надрывно рычащим мотором, рассчитанной на одного, максимум двух человек, и держал курс уверенно и спокойно, как будто этот путь был для него привычным, почти ритуальным. Лодка скользила по воде мягко, разрезая её без сопротивления, словно море само расступалось перед ними. Спереди сидел Лёша. Солнце стояло в зените — тяжёлое, беспощадное, и свет его ложился на воду так ярко, что глаза начинали слезиться, будто сама реальность становилась слишком насыщенной, слишком острой для восприятия. Ветер трепал его слегка волнистые отросшие волосы, путался в них, горячий воздух скользил по коже, по шее, по плечам, почти невесомо касаясь ткани майки, и в этом прикосновении было что-то обманчиво мягкое, будто сама природа пыталась убаюкать его, скрыть то, что ждёт впереди. Лёша смотрел вперёд. Слева и справа тянулись острова, зелёные, густые, будто дышащие собственной жизнью, и между ними мелькали редкие лодки, такие же маленькие и одинокие в этом пространстве. Всё вокруг казалось замедленным, как будто мир на мгновение согласился идти в его ритме, давая ему возможность дойти до конца этого пути. И чем ближе становился тот самый остров, тем сильнее внутри поднималось волнение и страх перед неизвестным. Вдалеке поднимались вышки электростанций, резкие, чуждые этому мягкому пейзажу, и рядом с ними берег, ослепительно белый, почти нереальный, с шикарными домами, уходящими вглубь острова, как будто их было больше, чем он мог охватить взглядом. Лодка мягко коснулась берега. Лёша спрыгнул в воду по колено, и тёплая солёная волна обняла его ноги, как что-то живое, задерживая, не отпуская сразу. Он обернулся к Билли, ожидая, что тот выйдет следом, что он поведёт его дальше, что этот путь не оборвётся так резко — но тот остался сидеть, спокойно глядя на него и… улыбаясь. Как добродушный, верный слуга, исполнивший волю своего Хазяина и теперь, с тихим, почти светлым облегчением в душе, мог позволить себе отпустить всё и стать свободным. — Ты идёшь? — голос кареглазого прозвучал тише, чем он хотел, с едва уловимой надеждой, что всё сейчас встанет на свои места. Билли покачал головой. Мотор снова заурчал. — Эй, ты что, оставишь меня просто здесь? — в голосе впервые прозвучало раздражение, но под ним сразу чувствовалась растерянность, почти детская, как будто его вдруг оставили одного в месте, которое он не успел понять. Билли поднял руку. Три пальца. Потом два. — Три… два… — произнёс он, а потом, с усилием вспоминая, добавил: — Трид…ть два. И, всё так же беззубо улыбаясь, указал рукой куда-то вглубь острова, в сторону домов, словно это было направлением, куда ему нужно двигаться дальше. Лодка развернулась. — Подожди!.. — Лёша сделал шаг вперёд, но вода только разошлась вокруг ног, а звук мотора уже уносил ответ прочь. Он остался один. И некоторое время Лёша просто стоял, не двигаясь, глядя, как лодка становится точкой, как она растворяется в линии горизонта, будто этого человека никогда и не было рядом. В груди поднималось странное ощущение — не паника, не страх, а глухое, почти болезненное непонимание, в котором всё происходящее вдруг перестало поддаваться контролю. «И как мне вернуться обратно?» Солнце обжигало кожу всё сильнее, возвращая его в тело, в реальность, в необходимость двигаться дальше. Он вышел на берег и пошёл. Остров встретил его красотой, от которой становилось почти больно. Узкая дорога с ровным, чистым асфальтом тянулась змейкой вперёд, будто нарисованная, и в этой аккуратности было что-то почти чужое, как воспоминание о другой жизни. Небольшие магазинчики стояли вдоль дороги, открытые, тёплые, изнутри доносилась музыка с радио, и этот звук странно переплетался с жарким воздухом, с запахами еды, с ощущением, что здесь всё живёт своей жизнью, не замечая его. Когда он поднялся на холм и увидел первые номера домов, сердце на секунду замерло — восемь, девять, десять… Ни двух, ни трёх. И в этот момент внутри что-то болезненно сжалось, потому что на долю секунды он допустил мысль, что всё это может оказаться ошибкой, что Билли высадил его не там, что снова теряет след. Он шёл долго. Слишком долго. И в какой-то момент понял, что допустил ошибку — последняя возможность остановиться, зайти, взять воду осталась позади, растворилась вместе с теми звуками и запахами. У него не было ничего, кроме телефона и ключей в поясной сумке, потому что всё остальное осталось в рюкзаке Ильи. И это вдруг стало казаться символом всего его состояния — он пришёл сюда с пустыми руками, держась только за одну-единственную надежду. Жара становилась почти невыносимой. Воздух застыл плотным, неподвижным слоем, и даже редкие машины, проезжающие мимо, не приносили ни малейшего дуновения ветра или облегчения. Вокруг стояли дорогие виллы, закрытые, отстранённые, за их воротами звучали чужие голоса, чужая жизнь, в которой для него не было места. «Три… два… тридцать два?» Эти слова крутились в голове, как заклинание, как единственная нить, которую он боялся потерять. Дорога тянулась бесконечно. Солнце жгло так, будто хотело выжечь из него всё — страх, сомнения, прошлое, оставить только чистое, оголённое желание дойти до конца. Шаги становились тяжелее, дыхание сбивалось, в глазах начинало темнеть, и вместе с этим всё чаще появлялась мысль просто остановиться, сесть, закрыть глаза и больше не двигаться. Но где-то глубже жило другое. Если он сейчас остановится — он потеряет смысл своей жизни. Окончательно. И Лёша шёл дальше. Когда впереди наконец появился номер, он не сразу понял, что видит. Сначала это было просто цифрой, случайной, незначительной, но потом она сложилась в смысл. Тридцать два. И в этот момент внутри что-то оборвалось и одновременно собралось заново. Лёша подошёл почти на автомате, не чувствуя ни ног, ни тяжести тела. Он дотянулся до калитки и буквально повис на ней, как будто только она удерживала его от падения. Он поднял взгляд. Передний двор был залит светом. Пальмы тихо покачивались, и их тени ложились на аккуратный газон мягкими, расплывающимися пятнами, словно сама природа пыталась укрыть это место от излишней резкости мира. Где-то вдалеке слышался ветер, смешанный с дыханием моря, и этот звук был таким ровным, таким живым, что казалось — здесь всё существует в каком-то неземном ритме, не зная ни тяжести, ни земной боли. И никого. И именно в эту секунду Лёша впервые по-настоящему испугался — не того, что зашёл слишком далеко, не того, что силы почти закончились, а того, что он мог прийти туда, где его не ждут. Что этот путь, выжженный солнцем и надеждой, может закончиться пустотой, такой же тихой и красивой, как этот двор. Дом стоял чуть в стороне — одноэтажный, из тёмного дерева, в том самом прибрежном стиле, где простота выглядит как продуманная гармония. Широкая веранда, открытые проёмы, лёгкие занавески, едва колышущиеся от ветра, тёплые деревянные балки, пропитанные солнцем и временем. Рядом с домом росло красивое дерево — названия которого Лёша, конечно же, не знал и вряд ли смог бы запомнить. Оно раскинуло над землёй густую крону из широких зелёных листьев. Под ним лежала тень — прохладная, спокойная, дающая редкое ощущение облегчения после долгого пути. В ней было что-то притягательное, будто она сама позволяла остановиться и больше не сопротивляться усталости. Лёша на секунду замер, пытаясь удержаться в рамках чужой территории, но это ощущение быстро рассеялось. Если хозяин выйдет и разозлится — он извинится. Объяснит потом, подберёт слова. Сейчас это казалось неважным. Главным было только одно — дойти до тени. Ноги сами понесли его вперёд, и он уже не думал о том, что делает. Он пересёк двор, почти не чувствуя под собой земли, будто двигался не телом, а каким-то остаточным импульсом, который не позволял ему остановиться раньше времени. И когда он наконец дошёл, силы закончились резко, почти без предупреждения. Он просто опустился — не аккуратно, не осознанно, а так, как падают, когда больше нечем держаться. Тень накрыла его сразу. Холодок от земли поднимался к телу медленно, словно осторожно возвращая его обратно в реальность, в ощущение себя. Лёша закрыл глаза, всё ещё тяжело дыша. И мир вдруг стал другим. Шум крови в ушах постепенно стихал, дыхание выравнивалось, и сквозь эту тишину начали проступать звуки — пение птиц, далёкий шелест листвы, мягкое дыхание ветра. Всё это было таким простым, таким живым, что на мгновение стало невыносимо ясно, как сильно он устал. Не только телом. Он ещё не знал, что он дошёл. Не знал, что это — конец пути. Не знал, что за стенами этого дома уже есть тот, к кому он шёл сквозь боль, страх и пустоту. Он просто лежал в тени, с закрытыми глазами, чувствуя, как земля под ним удерживает его, не давая провалиться окончательно. И в этой хрупкой паузе между тем, что было, и тем, что ещё только должно случиться, в нём впервые за долгое время не осталось борьбы — только тихая, почти непривычная тишина, за которой иногда приходит встреча.