Нити расстояния

Здесь было сыро и темно. Где-то в углу, за ржавыми трубами, бесконечно капала вода, падая на кафель с одинаковым, раздражающим интервалом. Воздух пах плесенью, старыми тряпками и чем-то ещё, металлическим, неуловимым, от чего становилось не по себе. Фрама не помнил, как здесь оказался. Он сидел на холодном полу, привалившись спиной к стене, и пытался собрать обрывки памяти в одну картину, но они распадались, как мозаика, из которой вынули главные куски. Он помнил только, что монтировал интервью на свой канал, засиделся допоздна в офисе, потому что должен был придерживаться рекламного контракта, выложить видео ещё вчера, но монтаж всё тянулся и тянулся. Зависал на переходе, сбивал таймкоды — как назло, именно тогда, когда нужно было спешить. А потом он вышел на улицу. Было уже темно, фонари горели тускло, и он ничего не подозревал. Просто шёл к машине, устало перебирая в голове список несделанных дел. И больше ничего. Помнил лишь поворот во дворе — тот самый, который проходил сотни раз, — и как вместо своей машины увидел темноту. Резкую, беспросветную тьму, которая накрыла его с головой, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Вчера, а может, уже сегодня — здесь время давно перестало что-либо значить. Кажется, всё же пару дней назад ему звонил Кореш. Всё остальное расплывалось и тонуло в темноте, но тот звонок он помнил с мучительной ясностью, словно тот был светлым пятнышком среди одинаковых серых будней. Его друг был радостный, голос у него звенел, переливался, и даже сквозь плохую связь Фрама чувствовал эту его улыбку, что была отражением души, что обрела покой после долгих поисков и скитаний. А затем в стороне прозвучал ещё один голос. Тихо, на фоне, но он прошёл вибрацией прямо по сердцу, заставив парня, принявшего звонок, замереть. Его лучший друг. Это был Саня, которому он когда-то поклялся быть сильным и стать его тылом для остальных. Это был он, их долгожданная, выстраданная пропажа, что, к счастью, наконец объявилась. Радостный голос Саши, который был рядом с Лёшей, который смеялся где-то по ту сторону, который был живым — настоящим, не призраком из воспоминаний. Фрама услышал обрывок фразы, долетевшей до него сквозь динамик: — Я хочу поговорить с ним. Ну же, дай мне Фраму на секунду! А затем, не дожидаясь, когда Саша поприветствует его первый, выпалил, не сдержавшись, сильнее сжимая телефон в руке: — Как же я хотел бы увидеть тебя прямо сейчас, мой друг. И крепко так обнять, чтобы у тебя аж рёбра заболели, белобрысый придурок! Голос Фрамы дрожал, но он старался, чтобы эти слова прозвучали ровно, чтобы они донесли до Саши главное — как сильно он скучал по своему лучшему другу. — Я тоже, не представляешь как, — ответил тот, и Фрама услышал, как он переводит дыхание, будто до сих пор не верит, что всё это происходит наяву. — Я в безопасности. Лёша здесь, Данила с Ильёй тоже прилетели ненадолго… и это всё благодаря тебе. Ты тогда не дал им остаться одним, Фрам. В тяжёлую минуту ты стал для них настоящим лидером — именно таким, каким я всегда тебя видел. И без твоего тыла я не знаю, увидел бы я ребят снова и сидели бы они сейчас рядом со мной. Эти слова упали в душу Фрамы, как редкие капли света в промёрзшую темноту. Они не могли по-настоящему согреть, но напоминали, что между ними тепло никогда не иссякнет. Что, пусть он и не рядом, пусть между ними тысячи километров, но его друзья живы, снова вместе, смеются и дышат спокойно. Пацаны что-то говорили на фоне, перебивая друг друга, как всегда, но делали это с искренней радостью. А Фрама уже почти не различал слов. Внутри медленно разливалось давно забытое облегчение вместе с осознанием: все, кто был ему дорог, сейчас в безопасности. Глаза защипало от подступивших слёз. Ему понадобилось несколько мучительно долгих секунд, чтобы выровнять дыхание, заставить голос звучать ровно и не дать Саше услышать то, чего слышать он не должен был. — Саня… поклянись мне, что останешься в безопасности. Что больше не полезешь ни в какие авантюры и останешься там. Я знаю, Лёха присмотрит за тобой. Не спустит с тебя глаз ни на секунду. И только поэтому… только поэтому я могу быть за тебя спокоен. Он замолчал, тяжело переводя дыхание, будто каждое слово давалось ему через силу. Будто говорить о будущем сейчас было почти больно. — А я обязательно скоро прилечу к вам. Мы снова сядем все вместе за стол, как тогда, на Новый год… помнишь? Будем болтать обо всём на свете и всё снова станет нормальным. Вы только дождитесь меня, и мы встретимся. Обязательно встретимся снова. В его голосе скользнула слабая, уставшая улыбка с той едва заметной печалью, которая всегда появлялась у Фрамы, когда он позволял себе говорить о чём-то по-настоящему важном. О том, чего боялся желать слишком сильно. О вещах, от одной мысли о которых сердце начинало болезненно сжиматься где-то под рёбрами. На несколько секунд между ними повисла тишина. А потом Парадеевич заговорил: — Мы будем ждать тебя. Ты тоже будь осторожен, ладно?.. Боже, как же я рад тебя слышать… Он не успел договорить. Гориллыч с шумом выхватил телефон и тут же начал что-то возмущённо рассказывать про ребят, пока Илья пытался перекричать его где-то на фоне. Его голос долетал лишь обрывками — слишком тихий, слишком далёкий, словно эхо из другой жизни. И Фрама тогда слушал их всех с закрытыми глазами, молча впитывая этот шум, эти перебивания, этот смех, потому что именно так звучало чувство дома. Это воспоминание согревало его ровно до того мгновения, пока тишину подвала не разрезал глухой стук лакированных туфель мужчины по кафелю. Медленный. Размеренный, а за ним неразборчивый, хаотичный топот людей, что сопровождали его. От этого звука по позвоночнику пополз липкий холод. Тот самый Организатор, о котором его предупреждал Парадеевич. Азиатская внешность, странный вкус в одежде, всегда зализанные волосы — сомнений не оставалось. Это был он. Чужие пальцы грубо впились в подбородок, резко поднимая голову вверх так, что шею пронзила боль. В ту же секунду ко лбу прижался металл. Холодный. Гладкий. Безжалостный. Пистолет. Одного прикосновения хватило, чтобы кровь будто застыла в жилах, а тело пронзило ужасное чувство — одно обещание, которое он дал Парадеевичу, так и осталось невыполненным. Фрама так и не смог быть достаточно осторожным. Не уберёг себя. — Меня очень радует, что ты наконец пришёл в себя, пацан, — голос Организатора звучал спокойно, почти лениво, и от этого становилось только страшнее. — Не объяснишь, куда подевались твои друзья? Почему я до сих пор не могу их найти? Ты ведь понимаешь, какая у нас огромная страна. Мне нужна твоя помощь. Он чуть наклонился ближе, будто делился чем-то почти личным. — Видишь ли… мой любимый питомец исчез. А я, как заботливый хозяин, не могу просто так отпустить свою светлокрылую пташку. Особенно ту, что по ошибке выпорхнула из клетки. И ты поможешь мне её найти… если хочешь жить. Фрама молчал. Он смотрел исподлобья. Пронзал взглядом тяжело, неподвижно, с такой густой ненавистью, что воздух между ними становился плотнее. И в этом молчании было больше сопротивления, чем в любых словах. Мужчина тихо хмыкнул. — Какой взгляд, — почти с восхищением протянул он, разглядывая Фраму так, будто перед ним был не человек, а редкая вещь. — Сразу видно характер. С такой решимостью тебе бы на ринге выступать. Хочешь присоединиться к моим парням? На губах Фрамы дрогнула полуулыбка — чужая, вырванная из самого неподходящего места и времени. Холод подвала пробирал до костей, но в глазах на секунду вспыхнула тень такой органичной в нём шалости. — А тебе бы в таком смешном пальто в цирке выступать, а не контракты раздавать, которые невозможно расторгнуть, — хрипло выдохнул он, зная, как кольнуть словом. — Неудивительно, что Саня свалил от тебя за границу, даже не попрощавшись. От такого шизанутого и навязчивого типа кто угодно сбежит. Тишина упала мгновенно. Мужчина замер. И в этот короткий миг он физически почувствовал, как в его голове складывается нужная деталь. За границу. В острых глазах мелькнуло понимание. — Значит, он всё-таки улетел… — почти шёпотом произнёс, и уголки губ дрогнули в неприятной улыбке. — Вот почему я не могу до него дотянуться. Лицо Фрамы тут же потемнело. В следующую секунду лакированный носок с силой врезался ему в лицо. Удар был коротким, злым, отрезвляющим. Голова дёрнулась в сторону, во рту вспыхнула кровь, а скулу прострелила тупая, густая боль. — Дерзить мне вздумал, сопляк? — тихо процедил азиат, поправляя рукав пальто так, будто ничего не произошло. — Когда они вернутся обратно? Мне нужно содержимое их телефонов! Нужно сейчас! Грубые пальцы снова нашли раненую челюсть и резко повернули её на свет. Холодное дуло снова прижалось плотнее к коже. От резко накалившейся атмосферы тело Фрамы напряглось до предела, сердце билось где-то у горла, но он не отвёл взгляда. Не дал страху выйти наружу. И именно в этот момент, когда смерть смотрела ему в глаза пустым стальным зрачком, память вдруг подбросила ему совсем другое. Тёплые летние вечера. Смех пацанов. Костёр, рассыпающий искры в чёрное небо, горы на фоне. Глупые разговоры до самого рассвета. Где-то бесконечно далеко отсюда. Будто из чужой жизни. И тогда Фрама спросил себя — тихо, где-то глубоко внутри, там, куда не могли добраться ни пули, ни чужие руки: был ли он для пацанов хорошим другом? Достаточно ли поддерживал, когда кто-то из ребят ломался? Достаточно ли слушал? Достаточно ли делал для них — не на словах, а по-настоящему? И в этой липкой подвальной темноте он вдруг понял, что ответ не изменится. Ни под угрозами. Ни даже перед самой смертью. Фрама медленно поднял тяжёлый, тёмный взгляд на мужчину — полный такой непреклонной решимости, что в нём уже не осталось места страху. А затем тихо произнёс: — Я не скажу, где Саша. Делай со мной что хочешь, — хрипло усмехнулся он, ощущая во рту металлический вкус крови. — Но я никогда не предам своего лучшего друга.

***

Утро ещё не наступило. За окном лишь начинало сереть, и первые робкие лучи солнца ещё не пробились сквозь плотные шторы. Лёша лежал на кровати, опираясь на локоть, а другой рукой заправлял за ухо выбившиеся светлые пряди Саши, который недавно снова уснул после очередного кошмара. Сон его оставался прерывистым и беспокойным — Саша часто вздрагивал, пальцы судорожно сжимали простыню, а с губ срывались тихие, сдавленные звуки, похожие на стоны. Он просыпался сам и заодно вырывал из сна Лёшу, не давая тому утонуть в сноведениях. Ему снова снился ринг. Люди в масках, преследующие его. Тёмные бесконечные коридоры, из которых не было выхода. Кровь. И снова ринг. Сотни глаз, полных ненависти, смотрели со всех сторон, будто разрывая на куски одним присутствием. В такие моменты Лёша только крепче прижимал его к себе, чувствуя, как Саша вздрагивает, как сбивается дыхание, как пальцы вцепляются в его кожу в поиске опоры. И лишь когда дыхание постепенно начинало выравниваться, он позволял себе чуть ослабить объятия, оставаясь рядом — как якорь, не дающий утонуть. Они словно поменялись местами. Лёша с тех пор, как оказался на острове, ничего не принимал — будто просто жил одним воздухом с Сашей, лечился его присутствием, его теплом и кожей, как солнцем. А Саша, наоборот, принимал обезболивающие. Каждую ночь он медленно возвращался в реальность, выдыхал тяжесть увиденного кошмара Лёше в шею и снова растворялся в этих руках, что лечили его раны. Сломленный ангел находил спасение в человеческих руках, которые никогда не отталкивали, принимая его таким, какой он есть — разбитым, потерянным, но всё ещё живым. Небеса бы упали на землю, прознав об этом. Лёша оставался рядом каждый раз. Безмолвно, почти неподвижно — как страж, которому доверили нечто слишком хрупкое, чтобы позволить себе лишнее движение. Он поправлял одеяло, укутывая Сашу в мягкую ткань, будто защищая от всего, что снаружи. Осторожно гладил подушечками пальцев его щеку, задерживая взгляд на длинных ресницах, отбрасывающих тонкую тень на веснушчатые щёки, и думал о том, как же он красив — этот измученный, но всё ещё удивительно красивый человек. Как же он боится его потерять. Иногда Лёша сам едва не засыпал, свернувшись у его руки, положив голову на край подушки, и просто смотрел, как спокойно поднимается и опускается Сашина грудь, как ровно идёт его дыхание, как он наконец-то, хоть на несколько минут, отпускает контроль и просто спит. Он чувствовал, как тяжелеют веки от усталости, как тело просит отдыха, но разум отказывался сдаваться. Потому что кто-то должен был бодрствовать. Кто-то должен был защищать этот сон. И всё же Лёша заметил одну странную, почти сокровенную закономерность, которую не сразу понял, но которая со временем стала казаться ему единственно верным законом их общего мира. Саша по-настоящему, глубоко, без кошмаров засыпал только тогда, когда находил его ближе к себе. Когда утыкался лбом в его солнечное сплетение, слыша ровные удары сердца, или прятал лицо в изгибе шеи, вдыхая его запах. Только там, под сердцем, где слышно ровное биение жизни, тревога отступала окончательно, и сон принимал его мягко, без сопротивления — как будто признавал Лёшино тепло своим единственным укрытием. Записки неизвестного Стр. 80 Я так давно не писал ничего сюда. И, кажется, впервые я несказанно рад этому. Потому что раньше дневник был моей единственной исповедью. Я писал, когда сердце разрывалось на части, когда боль некуда было деть, а высказаться было некому. Дневник принимал мои слёзы, мою тьму, моё одиночество. Мой психолог и эти страницы до недавних пор были единственными свидетелями, которые никогда меня не осуждали. Но сейчас всё иначе. Сейчас я не чувствую боли. Впервые за долгое время — не чувствую. Внутри меня — только свет. И этот свет заполнил все трещины, которые когда-то кровоточили. Я пишу не от отчаяния. Я теперь пишу от счастья. От того, что оно такое огромное, что не помещается в моей груди и просится на бумагу, чтобы остаться навсегда. Недавно Саша сказал мне кое-что. И я хочу оставить эти слова здесь, как воспоминание, как реликвию, как то, что нельзя потерять, даже если мир рухнет снова. Я хочу возвращаться к тому дню. Каждый раз, когда будет страшно. Каждый раз, когда темнота будет наступать. Я хочу открывать эту страницу и чувствовать то же самое, что чувствовал тогда. Тем днём мы сидели на веранде. Воздух был ленивым, пропитанным солнцем и запахом спелых фруктов — манго и маракуйи, которые я чистил за столом. Он был таким счастливым в тот день. По-настоящему, без тени той привычной тревоги, что годами жила в уголках его глаз. Мой дорогой Саша изменился за последние дни в лучшую сторону: стал лучше спать — глубже, без тех судорожных вздрагиваний, что раньше вырывали его из сна. А его цвет лица, прежде почти прозрачный, теперь порозовел, налился тем живым, тёплым оттенком. Саша был рядом. Как всегда — слишком близко. Почти вплотную. На расстоянии одного выдоха. Он молча перебирал мои волосы пальцами — без цели, словно в этом простом движении пряталось всё возможное спокойствие этого мира. Я чувствовал его кожу, его тепло, его дыхание — и мне казалось, что я никогда не был так жив, как в эти минуты. И тогда он вдруг сказал. Его голос сплёлся с пением птиц, и я не мог понять, что из них звучало красивее. — Общее начало есть у нас обоих даже в именах, — вдруг тихо сказал он, не останавливая пальцы в моих волосах. — Мы названы одним именем. Я тогда даже не сразу понял, о чём он. Снял очки, повернулся к нему. В глазах у меня, кажется, было что-то растерянное, почти детское — я не умел прятать от него свои чувства, даже когда пытался. — Что? — спросил я. Только одно слово. А в нём уместилось всё — и удивление, и нежность, и то, как сильно я его люблю. Саша улыбнулся едва заметно, той редкой улыбкой, которую я до сих пор помню слишком отчётливо. — Алексей и Александр… Алекс, — сказал он, и в этом имени, таком коротком, таком общем, вдруг прозвучало что-то огромное, вселенское. — Мы названы одним именем. Ты разве никогда не замечал этого? Он замолчал на секунду, будто слушал, как это звучит внутри него самого. Как отзывается. И я молчал. Потому что боялся спугнуть этот момент. Потому что такие моменты — как бабочки: если дышать слишком громко — улетят. — Мы как одно целое, — продолжил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, который я ловил всем сердцем. — С самого начала. Может, поэтому и нашли друг друга. Поэтому меня так тянуло к тебе, когда я впервые увидел тебя. Потому что мы всегда были частью одного и того же. И всё, что я смог сделать — переплёл наши пальцы. Сжал его ладонь. Крепко. Навсегда. Так, как будто этим одним движением можно было удержать всё — его, этот день, это солнце, эту любовь, которая оказалась сильнее боли, сильнее страха, сильнее всего, что пыталось нас уничтожить. Я не нашёл слов. Но, может быть, они и не были нужны. Потому что он понял. Он всегда понимал. Он чувствовал, как мои пальцы говорили: ты — мой дом. ты — моё имя. ты — моя вторая половина, о которой я не знал, что она существует, пока не встретил тебя. И сейчас, когда я пишу эти строки, моё сердце не болит. Оно поёт. Впервые за долгое время — поёт. И я хочу, чтобы эта песня никогда не заканчивалась. Потому что каждая нота в ней — это он. Это его имя. Это его улыбка. Это его пальцы в моих волосах.

***

Лёша любил завтракать на заднем дворе перед морем. Они не любили общепринятые правила, поэтому завтракали без стульев, без столов, без лишних правил, просто на ступеньках, ведущих к воде. Парень любил чувствовать, как утренний ветер разгоняет облака, как он нежно, почти осторожно, гладит поверхность воды, заставляя её искриться на солнце, и как этот ветер касается его собственной кожи, обещая, что день будет хорошим. Любил, когда зелёные глаза находили его карие сквозь утреннюю лень, сквозь едва уловимую улыбку. Брюнет почувствовал на секунду лёгкое, едва заметное дуновение ветра. Оно пришло откуда-то извне, смешалось с запахом кофе. А в совокупности с зелёным взглядом, устремлённым на него, он вдруг ощутил нечто большее, чем просто ветер. Он почувствовал, что такое буря в лесу — когда деревья гнутся до земли, когда воздух становится плотным и рвёт траву, когда невозможно вздохнуть, потому что в тебя смотрят глаза цвета лесного рассвета. И этот рассвет обещает спасение. И гибель. И всё сразу. — Кстати, ты ведь обещал мне экскурсию по острову, — сказал Лёша, когда они закончили с завтраком, и между этих слов пряталась надежда. — Помнишь? — Помню, — Саша усмехнулся, в глазах его блеснуло что-то тёплое. — Ты думал, я забыл? Погода была идеальной, хоть и ветренной. Сезон дождей наконец закончился, и небо стало чистым и высоким, как никогда. Людей на улице всё так же оставалось немного — этот остров не был туристической меткой, и это делало его ещё более драгоценным. Поэтому сегодняшний день показался Саше отличным для небольшой поездки. Для того, чтобы просто быть вместе. Когда Лёша переоделся и вышел на улицу, у крыльца уже стоял мотороллер — белый, чистый, с двумя шлемами на руле, дожидающийся своего часа. Саша протянул один удивлённому Лёше, который рассчитывал покатать свою задницу на мягком автомобильном сиденье, надел свой и завёл двигатель. — Отличная погода, чтобы оставить машину в гараже, — сказал Саша, подкалывая немного расстроившегося парня. — Держись за меня крепче. Лёша послушно сел сзади, обхватил его руками за талию, прижался грудью к спине — и вдруг понял, что не хочет ничего другого. Только этого. Ветра в волосах. Солнца на коже. И этого человека, который везёт его в никуда, но это никуда кажется единственно правильным местом на земле. Он закрыл карие глаза, чувствуя, как мир вокруг перестаёт быть угрожающим и становится просто миром — с дорогами, магазинами, улыбками прохожих, которые не смотрят косо. Потому что здесь, на этом отдалённом острове, никому нет дела до того, кто кого держит за руку и куда держит путь. И это было похоже на воздух, которым наконец можно дышать полной грудью. Саша сначала сделал круг у береговой линии и повёз Лёшу на самую высокую точку острова. Затем повернули в маленькие лавочки, чтобы купить какие-то мелочи. Лёша среди сотен пёстрых головных уборов на старых вешалках выбрал смешную кепку «I love hot bebra», а Саша такую же, только с надписью «Sorry, but i need your food», и они тут же надели их, глядя друг на друга и смеясь. Затем Саша выбирал Лёше какой-то тайский чай с ароматом жасмина — долго нюхал, принюхивался, серьёзно, как сомелье, морщил нос и снова нюхал. Лёша высмеивал его выбор, говорил, что он привередливее бабушки на рынке, а потом всё равно купил две пачки. Ходили по набережной, взявшись за руки — открыто, не прячась, не оглядываясь, — и никого не боялись. И это было похоже на чудо. Потому что они оба знали: такие дни не случаются просто так. Их нужно заслужить. Пережить всю ту боль, что была до, чтобы вот так стоять на солнце и держаться за руки. Затем, после небольшого перекуса в пекарне, зашли в магазин одежды, где пахло новым текстилем и кондиционером, а с уличных динамиков доносилась лёгкая и очень знакомая музыка на английском — что-то ностальгическое, что как будто слушал в детстве на повторе в плейлисте, но сейчас название и не вспомнишь. Саша сразу направился к стеллажу с рубашками, а Лёша остался у стоек с аксессуарами, перебирая браслеты и солнечные очки, которые и так уже висели у него на футболке. Он делал вид, что ужасно занят, но краем глаза следил за Сашей. — Иди сюда, — позвал блондин, не оборачиваясь. — Смотри, что я нашёл. Лёша подошёл и увидел в его руках две одинаковые льняные рубашки — тёмно-синюю в полоску и такую же оливковую. Саша приложил синюю к себе, оливковую — к груди Лёши и сделал шаг назад, прищурившись, будто художник перед мольбертом, оценивающий свою работу. — Нам это нужно, — сказал он серьёзно, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Нам? — переспросил Лёша, приподнимая бровь, хотя внутри всё пело от этого короткого, такого простого слова. — Это ты решил, что мы теперь будем одеваться одинаково? — Не одинаково, а созвучно, — поправил Саша, вешая обе рубашки на плечо с видом знатока. — Есть разница. — Какая же? — Лёша скрестил руки на груди, но его губы уже предательски тянулись в улыбку. — Такая, что одинаково — это скучно. А созвучно… — Саша задумался на секунду, будто подбирал самые точные слова, а потом подошёл ближе и тихо, так чтобы слышал только Лёша, добавил: — Созвучно — это как мы. Может внешне и абсолютно разные, но звучим вместе. Лёша почувствовал, как щёки начинают розоветь — предательский румянец разливался по лицу, и он быстро отвернулся к стойке с панамами, делая вид, что ужасно заинтересован какой-то соломенной шляпкой, которая была ему совершенно не нужна. — Вообще-то из нас двоих музыкой занимаюсь только я. И ты ужасно пафосно говоришь для человека, который минуту назад хотел купить кепку с принтом «I love Phuket», — буркнул он в сторону блондина, не оборачиваясь. — Во-первых, она была классная, — возмутился Саша, подходя ближе и вставая прямо за спиной Лёши, почти вплотную. — А во-вторых… — он протянул руку и положил ему на плечо, немного сжимая, отчего брюнет весь вытянулся в струну, перестал дышать и забыл, как называются соломенные шляпки. — Во-вторых, я пошутил. Я бы не надел такую. А вот на гавайскую рубашку на тебе я бы посмотрел. — На мне? — голос Лёши стал тише, почти шёпотом, и он ненавидел себя за то, как дрогнул этот шёпот. — Да. Помнишь мою дурацкую розовую кепку? Ты даже в ней выглядел великолепно. А уж в гавайской рубашке… — Замолчи, — перебил Лёша, но в его голосе не было ни грамма злости — только смущение и радость, которые не хотелось показывать среди этих вешалок и улыбающихся продавщиц. — Пошли. Я хочу посмотреть на тебя в этой рубашке. — Я вообще-то не собирался ничего покупать, — запротестовал Лёша, но ноги уже не слушались и шли следом, потому что он увидел, как Саша шёл впереди и, не оборачиваясь, протянул к нему свою руку, подрагивая пальцами, желая найти Лёшины. Потянуться к его руке. Переплести свои пальцы с его. Это было для Лёши как выйти из душной комнаты на улицу и вдохнуть наконец прохладный, влажный воздух. Как после бесконечной дороги, когда ноги гудят, а веки слипаются, упасть в свою чистую, пахнущую домом кровать и понять, что можно не идти дальше. Как сделать большой глоток ледяной воды из колодца — жадно, до боли в горле, зная, что ты всё это время умирал от жажды. — А я собираюсь. И тебе куплю, Лёх. Это моя экскурсия и мои правила. — Тираничный тур, — вздохнул Лёша, закатывая глаза, но на губах его плясала улыбка. Они прошли к примерочным, и Лёша, сняв свою чёрную футболку, накинул оливковую рубашку. Она сидела хорошо — немного свободно на плечах и цвет делал его загар ещё ярче, а глаза — ещё темнее. — Ну как? — в голосе слышалась неуверенность, которую он пытался спрятать. Саша стоял позади в тесной примерочной и наблюдал за каждым движением его рук. Прислонился плечом к стене, сложив руки на груди, и смотрел на Лёшу так, будто видел в первый раз. — Красиво, — выдохнул Саша тихо. — Очень. Он подходит ближе, не сводя взгляда с парня в зеркале, кладёт свой подбородок в ямочку на его шее и прижимается всем телом сзади — так плотно, будто хочет стать единым целым. Лёша выдыхает шумно, когда чувствует, что в его ягодицу упирается что-то твёрдое. — Блять, — шепчет он, и голос его дрожит — от неожиданности, от желания, от того, как сильно Саша сжимает его бёдра своими ладонями. — Чёртова пошлая блондинка. — Ну почему же так грубо? — улыбается, показывая свои ямочки на щеках. — Я вполне мог бы сойти и с небес. Ангелы, знаешь ли, тоже бывают грешными. — Ты с ума сошёл? — Лёша пытается говорить твёрдо, но голос предательски срывается, когда Саша чуть сильнее прижимается к нему. — Мы в раздевалке в магазине. Люди повсюду. — Прости меня, — выдыхает Саша ему прямо в ухо, и дыхание его горячее, влажное, и Лёша чувствует, как мурашки бегут по спине, как внутри разгорается что-то огромное, неконтролируемое, всепоглощающее. — Просто ты слишком близко. Всегда. Мне больше не нужно ждать тебя у подъезда, выжидать, когда ты приедешь по московским пробкам. Писать, выдумывать что-то, чтобы увидеть тебя снова. Умирать от предвкушения, в чём ты будешь на съёмках сегодня. Ждать того момента, когда наконец твоя макушка появится из-за угла. Я вижу тебя теперь каждый день, каждую минуту. И готов трахать тебя с такой же периодичностью. Постоянно. До тех пор, пока у нас не кончатся силы и воздух. Саша целует его шею сзади — нежно, почти благоговейно, а потом трётся о его задницу через слои ткани, двигаясь вверх и вниз, медленно, дразняще, и выпускает стон, такой низкий, такой гортанный, что жар приливает к лицу, заливая щёки предательским румянцем. Лёша оборачивается к парню, и его зелёные глаза сразу же ловят плоский живот, не прикрытый не застёгнутой рубашкой, — и язык тут же облизывает влажные губы, потому что смотреть на Лёшу и не хотеть его невозможно. Это выше сил. — Я готов на всё что угодно, — шепчет Саша, и в его голосе слышится решимость. — Только попроси. Лишь бы ты носил этот замечательный оливковый цвет на себе. Лёша наконец не выдерживает — напряжение внутри достигает предела, и он резко затыкает эту нахальную, такую любимую улыбку своими губами, жадно, отчаянно, попутно проглатывая его стон, чтобы тот не вырвался в пространство и не дал услышать его другим посетителям магазина. Он чувствует электризацию между ними — как будто воздух становится плотным, как перед грозой, как будто вокруг них рушится всё, что не имеет значения, оставляя только двоих. Он видит мутную, затуманенную желанием пелену в глазах напротив и то, как сильно Саша возбуждён. Как его руки отчаянно нуждаются в нём, скользят по спине, по груди, везде, где только могут достать. Как сам Лёша плавится от этих прикосновений, теряет себя, тонет в них, как в горячем воске, и от того, как Саша вжимает его в холодное зеркало, снова и снова находя его губы и углубляя поцелуй, не давая ни секунды на вдох, не давая опомниться, не давая вспомнить, где они и почему это неправильно. Потому что ничего неправильного нет. Есть только они. Лёша отстраняется резко и опускается на колени, не отрывая от Саши взгляда. Расстёгивает его джинсы и замирает, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. — Ты уверен? — шепчет Саша, но голос его ломается, так как он знает ответ, потому что он сам хочет этого так сильно, что дрожит. Вместо ответа Лёша берёт его член в рот — медленно, глубоко, не спеша, и Саша роняет голову назад, врезаясь затылком в холодное зеркало. Мир сужается до одного влажного, горячего, невыносимого ощущения. Он вцепляется пальцами в тёмные волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Лёша мычит что-то одобрительное, углубляясь, дразня круговыми движениями языка, посасывая, доводя до грани, которая вот-вот рассыплется под ногами. Было видно, как Саша хочет сорваться и потерять контроль — его толчки в рот становятся грубее, резче, почти отчаянными. Но он из последних сил сдерживает себя, замирает на секунду, тяжело дыша, чтобы растянуть это удовольствие, чтобы не кончить слишком быстро, чтобы запомнить каждое прикосновение этих губ и языка. — Лёх… я сейчас… — выдыхает, и это больше похоже на мольбу, чем на предупреждение. Язык скользит по головке, но Лёше мало, поэтому берёт его во всю длину, а затем отстраняется ровно на секунду — только чтобы шепнуть хрипло: — Я хочу чувствовать тебя на своих губах. Саша кончает — резко, как обрывок грозы, выгибаясь и прикусывая губу до боли, чтобы не застонать на весь магазин. Он чувствует, как Лёша принимает его всего, не отпуская, не отстраняясь, пока последняя капля не опустится на его язык, пока последняя дрожь не затихнет и он не обмякнет в его рту. Они меняются местами без слов — это происходит так естественно, так правильно, будто они делали это тысячи раз, будто их тела с самого начала знали этот ритм и неизбежность друг друга. Лёша не даёт Саше опуститься перед ним на колени — вместо этого он втягивает его в тягучий поцелуй и прижимает к себе обеими руками за плечи, чувствуя, как тот тает в его объятиях, но не теряет своей решительности. Саша, не теряя ни секунды, уже по-хозяйски запускает руку ему в шорты, затем в нижнее бельё, оттягивая ткань вниз, прикасаясь к уже изнывающему от недостатка прикосновений члену и начинает надрачивать — резко и жадно, боясь, что этот момент может оборваться, если он не успеет. Лёша вздрагивает от такого темпа, сгибается в животе от остроты ощущений, и хватается за широкие плечи напротив — благо они рядом и ему есть на что опереться, когда ноги начинают подкашиваться. Ему хватает нескольких резких и влажных движений, чтобы излиться на голый живот Саши, потеряв опору окончательно, повиснув на нём, как на единственном, что удерживает его от падения. — Тише, тише, — шепчет Саша, и голос его звучит непривычно мягко, почти невесомо — боится спугнуть это расслабление, наступившее после бури. Он прижимает к себе дрожащего Лёшу, который уткнулся лицом ему в плечо, пряча глаза, слёзы и слова, что не может сказать вслух. — Я здесь. Я никуда не уйду. Лёшу как будто пробивает током от последних слов, и он впивается пальцами в разгорячённую кожу сильнее. Вспоминает ночи и вечера, что казались ему из другой жизни — той, где не было этого тепла по-настоящему, была лишь иллюзия близости, мираж этого человека напротив. Вкус антидепрессантов на языке, горькое послевкусие алкоголя и мир в водовороте и головокружении вокруг. Сашино лицо, которое всегда уходило, без прощаний и без надежд на возвращение. От этих воспоминаний хотелось отмахнуться, отбросить их, как ненужный хлам, заплатить любые деньги, лишь бы стереть их из памяти навсегда. Поэтому Лёша зарывается в волосы Саши сильнее, цепляется за него настоящего и чувствует, как тепло под пальцами замедляет его пульс, успокаивая. Они стоят так несколько минут в тесной кабинке, среди разбросанной одежды и сбитого дыхания, и никому из них не хотелось нарушать эту минуту. Но время неумолимо, мир за пределами этой комнаты продолжает существовать. Лёша отстраняется первым, вытирает влажные глаза тыльной стороной ладони, накидывает на себя одежду и тихо говорит: — Мне нужно умыться. Он выходит из кабинки и направляется в туалет. Вода холодная, почти ледяная, но она помогает — немного, самую малость. Он смотрит на своё отражение в зеркале: растрёпанный, с покрасневшими глазами, но почему-то счастливый. Счастливее, чем был когда-либо. Когда Лёша возвращается, он замечает, что Саша уже стоит на кассе. В руках у него те самые рубашки — оливковая и синяя, аккуратно сложенные. Лёша медленно идёт к нему, его лицо выражает удивление, и он тихо спрашивает: — Что делаешь? — Обновляю нам гардероб, — решительно заявляет Саша, хлопая ладонью по стойке и даже не глядя на ценник. — Купил твою и синюю тоже. Будем меняться. — Меняться? — переспрашивает Лёша, ещё не до конца веря. — Ну да, — Саша улыбается той самой улыбкой, от которой у Лёши внутри всё переворачивается. — Ты будешь носить мою, я — твою. Так они наши. Обе наши. Лёша фыркает, пытаясь сохранить видимость скепсиса, но что-то тёплое разливается у него в груди — то самое, что случается, когда наконец понимаешь, что тебя любят. Продавщица, молодая тайка, улыбнулась им, складывая покупки в пакет, и что-то сказала на английском. Саша не понял, но улыбнулся в ответ и взял Лёшу за руку. — Что она сказала? — спросил Саша уже на улице, когда они вышли в тепло и солнечный свет, которые снова обняли их. В его голосе было любопытство, смешанное со смущением. — Сказала, — Лёша задержал взгляд на их переплетённых пальцах, — что мы красивая пара. К концу дня они оказались на пустынном причале. Деревянные сваи уходили далеко в море, вода тихо плескалась внизу, а небо над ними раскрасилось в розовый, оранжевый и золотой — закатное солнце прощалось с этим днём, чтобы никогда его не забыть. Парни стояли на самом краю, держась за руки, и ветер трепал их волосы, путал пряди, заставлял щуриться. Саша смотрел на горизонт — туда, где небо встречалось с водой, где день медленно уступал место ночи. А Лёша смотрел на Сашу. Только на Сашу. Потому что вся красота этого мира сосредоточилась в профиле человека рядом. — Спасибо, — тихо сказал Саша, не двигаясь. — За то, что ты пришёл. За то, что ты нашёл меня. Лёша ответил не сразу. Он просто прижался к его плечу и сжал его ладонь чуть сильнее. Саша не смог просто стоять рядом, чувствуя, как внутри распирает от нежности и тактильности, которую невозможно удержать, и поэтому он утянул Лёшу в свои объятия, будто хотел спрятать его от всего мира. И так они остались стоять на краю причала, прижавшись друг к другу, любуясь закатным солнцем, которое медленно опускалось в воду, окрашивая небо в золото и розовый. Просто дышать. Просто чувствовать, как бьётся чужое сердце где-то совсем рядом. Где-то недалеко стоял их белый мотороллер, который под закатным солнцем перестал быть просто транспортом — он стал частью этого вечера, тёплым и живым. Его белый цвет впитал в себя оранжевые лучи, засветился мягким, почти нереальным сиянием, будто тоже хотел запомнить этот момент навсегда. — Как ты думаешь, где бы ты был сейчас? — голос Лёши звучал тихо, почти задумчиво, и в нём слышалась та самая хрупкая грусть, которая появляется, когда думаешь о том, чего могло не быть. — Если бы никогда не познакомился со мной и с пацанами? Саша почувствовал, как внутри кольнуло что-то острое, почти болезненное. Он не хотел думать об этом мире — о той версии себя, которая никогда не встретила Лёшу. Но вопрос повис в воздухе, требуя ответа. — Ну, — начал блондин медленно, подбирая слова, будто они были тяжёлыми, — я бы по любому был наслышан о Хазяевах. Иногда даже думаю, смотрел бы ваши стримы. — Он замолчал на секунду, чувствуя, как горло сжимается от комка, который никак не проглотить. — Но думаю… остался бы жить в Челябинске. Продавал бы кроссовки как хобби. Открыл бы, может, с батей свой магазин. — Нормальная такая жизнь, — добавил Саша тихо, но голос его дрогнул. — Только… пустая. Как будто кого-то не хватает. Тот замолчал, но Лёша чувствовал, как его руки сжались чуть сильнее, как он притянул его ещё ближе, будто хотел защитить от той самой пустоты, о которой он только что сказал. — А я, — голос Лёши прозвучал глухо, почти неслышно, будто он боялся произнести эти слова вслух, признать их даже самому себе. — Я бы не был счастливым. Вообще. Не уверен, нужна бы мне вообще была такая жизнь. Если бы я не знал тебя. Они вернулись домой, когда солнце уже село, и небо стало глубоким, бархатным, усыпанным первыми, ещё робкими звёздами. Лёша был тихим — слишком тихим после такого насыщенного дня, и в этой тишине чувствовалась смутная тревога. Лёша почему-то не находил себе места и не мог объяснить самому себе причины. Волнение копилось внутри, почему-то росло с каждой минутой, не находя выхода. И когда Саша ушёл в душ, Лёша, не выдержав этого напряжения, открыл комод, вытащил свой телефон и снова включил его, зайдя в интернет. Просто чтобы проверить. Просто чтобы успокоиться и выключить его снова. Но первое, что он увидел, заставило его замереть. Перестать дышать. Забыть, как бьётся сердце — оно просто остановилось на секунду, чтобы через миг заколотиться с утроенной силой, разрывая грудную клетку. В одном из крупнейших пабликов новостей о блогерах и стримерах были запощены их фотографии, сделанные максимум час назад. Фото, где они стояли в обнимку на причале, момент, когда Саша прижался губами к его виску — солнце за спиной, ветер в волосах, и никого вокруг, только море и закат. Кто-то снял их издалека, похоже, с улочки, но лица были узнаваемы. А рядом — второе фото, но уже ближе: они на мотороллере, уезжают с причала, Саша за рулём, Лёша обнимает его сзади, и нет никаких сомнений, кто эти двое. Уже десятки тысяч просмотров на посте. Непрекращающиеся репосты и уже тысячи комментариев. Лёша смотрел на экран, и мир вокруг него рушился. Снова. Но сейчас — по-другому. Этот остров казался им обоим таким надёжным, таким далёким от всего, что могло их ранить. Они думали, что здесь их никто не найдёт. Думали, что смогут просто любить — в тишине, в покое, под шум волн и шелест пальм. Но теперь рушилось всё. Не только право на спокойную жизнь. Не только их исчезновение для всех, кроме самых близких, которое они так берегли. Теперь рушилось само их укрытие. Потому что на фото были не только сокровенные крупицы их личной жизни. Под фото была указана страна и название острова, где они находились. Та, которая теперь указывала на их дом. На их причал. На их маленький, тихий остров, который перестал быть тайной. Он знал, что это значит. Знал, что их снимки снова разлетятся по всей стране и снова разожгут интерес к ним, который, возможно, вот-вот только стихал после первого слива. Знал, что сплетни, ненависть — всё это обрушится на них с новой силой, с новой жестокостью, с которой они уже сталкивались и от которой бежали на край света. Но главное — Лёша понимал, что Организатор и Сергей совсем скоро несомненно тоже об этом узнают. Узнают, где он спрятал Сашу и как до них добраться. Узнают, что Саша находится на острове, название которого через час будут обсуждать в каждой новостной ленте, в каждом теллеграм-канале, в каждом шепоте за спиной. Лёша почувствовал, как холодок страха пробежал по спине, ледяными пальцами сжал позвоночник. Чувствовал, как ноги подкашиваются, становятся ватными, чужими, не своими, как грудную клетку сдавило, словно на неё наступили грубым ботинком, выбивая воздух, не давая вздохнуть, не давая крикнуть. Чувствовал возвращение забытой подруги — панической атаки, которая накрывала его с головой, валила на пол, заставляла задыхаться в пустоте, ставшей вдруг плотной, как бетон. Но он не сдавался ей — полз по полу к ванной, где был Саша, царапая кожу коленями, цепляясь пальцами за стены, за углы, за любую опору. Хотел крикнуть, но воздух застрял где-то в горле, не вырываясь наружу. Хотел кричать, чтобы Саша как можно скорее спасался, бежал, прятался, пока не поздно. Но из груди вырывалось только беззвучное, хриплое дыхание, похожее на всхлип. А потом он услышал шаги. Саша выходил из душа — мокрый, с каплями воды на плечах, ещё не знающий, что их хрупкий мир на двоих за эти несколько минут успел рухнуть. Лёша знал, что через несколько секунд он подойдёт, увидит его, скорчившегося на полу, с телефоном в руке, с побелевшим лицом и дрожащими губами, — и поймёт. Всё поймёт. Саша увидел Лёшу, и его лицо мгновенно изменилось — расслабленность ушла, сменившись ужасом. Он упал на колени рядом, прижал к себе дрожащего, задыхающегося Лёшу, обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Дыши, — сказал он твёрдо, но в голосе его дрожала паника. — Дыши со мной, Лёша. Вдох. Выдох. Смотри на меня. Только на меня. Лёша с трудом, но вдохнул — один раз, второй, третий, чувствуя, как паника отступает, но не уходит, затаивается где-то под рёбрами, ждёт своего часа. Он рассказал всё, пока блондин грел и гладил его ладони в своих — про новые фото, про локацию под постом, про то, что теперь все знают, где они. Про то, что люди, которые ищут его, уже наверняка близко. Саша слушал молча, и его лицо каменело с каждым словом. — Я же запретил тебе включать телефон, — сказал он тихо. — Ты не послушался, как всегда. Зачем ты это сделал? — Хотел просто проверить… просто удостоверится, что всё хорошо… — голос Лёши срывался, и он не мог смотреть в глаза Саше, потому что знал — он виноват. Саша вздохнул — тяжело, устало, как человек, который уже всё понял и принял, но который всё равно зол. Но на Лёшу ли на самом деле? — Что сделано — то сделано. Но теперь слушай меня внимательно, — он взял парня за плечи, сжал их так, что стало больно. — Я попрошу кого-то из хелперов арендовать квартиру на Пхукете на неопределённый срок, чтобы бронь была на левое имя, и ты поедешь туда. Поживёшь там какое-то время, пока всё снова не уляжется. — Нет, — Лёша мотнул головой, отказываясь верить в услышанное. — Я не уеду без тебя. — Ты уедешь, — голос Саши был твёрдым, как камень, не терпящим возражений. — Потому что я не могу оставить тебя здесь. Потому что если они придут — я не смогу тебя защитить. Я не хочу быть причиной твоей смерти, Лёша. Я не переживу этого. Лучше я останусь один. Я уже привык. — А я не привык, — выкрикнул Лёша, и в его голосе слышались слёзы. — Я не привык быть без тебя. Я не хочу уезжать. Это мой дом. Ты — мой дом. И я не оставлю тебя. Никогда. Даже если ты будешь меня выгонять. Даже если будешь ненавидеть. Я останусь и на этом точка. Саша смотрел на него долго, тяжело, и в его зелёных глазах что-то дрогнуло — та самая стена, которую он хотел выстроить снова. — Дурак, — прошептал он и притянул Лёшу к себе, уткнувшись лицом в его волосы. — Просто дурак. Что мне с тобой делать? — Любить, — ответил Лёша, обнимая его в ответ. — И не выстраивать между нами стену снова. Умоляю, не отталкивай меня. Не выгоняй. Они просидели так на полу в коридоре, пока звёзды не взошли на небо, — и время потеряло смысл. А потом Саша встал, помог подняться Лёше и сказал уже спокойнее: — Хорошо. У них нет адреса дома, только название острова. Поэтому никаких прогулок. Никаких поездок. Сидим дома и не высовываемся. Понял? Лёша кивнул, соглашаясь на всё, лишь бы остаться. Он был готов на всё. Лишь бы быть рядом. Жизнь подарила им ещё несколько дней, где они теряли былую настороженность — со временем, постепенно, незаметно. Дни тянулись, страх ушёл, затаился или просто уснул. Они снова стали жить — готовили, смеялись, смотрели фильмы, лежали на полу у камина, слушая, как потрескивают дрова. Но одним утром Саша сказал, что ему показалось — будто кто-то ходил по саду. Тень мелькнула между деревьями, и он не был уверен, но сердце забилось быстрее. Лёша отмахнулся, сказал, что ничего необычного не видел, подумав, что Саша снова плохо спал и видел силуэт на самом деле во сне. И они оба сделали вид, что поверили. Потому что верить в худшее было невыносимо, ведь они были так осторожны. Вечером они снова лежали у камина. Саша встал, потянулся, сказал, что пойдёт закрывать ставни. Лёша кивнул, не открывая глаз, и улыбнулся — засыпать с ним вместе у камина – стало их новой любимой привычкой. А потом он услышал шум. Сначала глухой удар, потом крик, потом звуки борьбы — всё это смешалось в один сплошной, невыносимый гул, от которого Лёша подпрыгнул на месте, не понимая, где он и что происходит. Сердце ухнуло в пятки, и он побежал. Просто побежал — не разбирая дороги, натыкаясь на углы, задыхаясь от страха, который вернулся и накрыл с головой. Он выбежал в коридор и замер. Саша сползал по стене, оставляя на обоях кровавый след — алый, жуткий, ненастоящий. Его глаза были открыты, но в них не было боли — было удивление, будто он не понимал, что произошло, будто тело перестало слушаться. Силуэт, который был над ним секунду назад, исчез — мелькнула тень, хлопнула входная дверь, и всё стихло. Остался только Саша. И кровь. И тишина. Лёша замер на секунду — ту самую, вечную секунду, в которую можно сойти с ума, потерять себя, разучиться дышать. А потом сорвался. Нажал кнопку тревоги, что висела в коридоре, и где-то вдалеке прозвучало оповещение о вызове службы спасения и полиции. Все звуки: механический голос, собственное сердцебиение, гул в ушах — смешались в одно, превратились в сплошной, тошнотворный шум, который звучал где-то далеко-далеко, за стеной нереальности. Появилось ощущение, что всё это происходит не с ним. Не с Лёшей. А с кем-то другим, с тем, кого он не знает, кого не хочет знать. Что он вот-вот проснётся в своей постели, в Москве, в той жизни, где Саша был рядом с ним. Что всё это было сном, но на самом деле им не было. Это было страшнее любого кошмара. Лёша мгновенно вернул контроль над собственными ногами — они не слушались, но он заставил их бежать. Бежать к Саше, упасть перед ним на колени, прямо в лужу тёплой, липкой крови, которая быстро растекалась по полу. Она впитывалась в его джинсы, впитывалась в кожу, впитывалась в память — навсегда. — Всё обязательно заживёт, — забормотал он, не веря себе, не веря ни одному слову, чувствуя, как его трясёт. — Тебе больно? Я уже вызвал помощь, ты только потерпи немного, умоляю, Саш. Он зажал рану на животе своими тонкими, дрожащими пальцы, накрывая ими Сашины, не глядя, не думая, чем она нанесена — неважно, совершенно неважно. Лёше даже не хотелось знать, что ударило Сашу, кто ударил, зачем. Почему это именно он? Главное — остановить кровь. Главное — удержать его здесь, в этом мире, в этой жизни, в этих руках, которые так отчаянно сжимали рану, надеясь, что этого будет достаточно. Но ладони сразу стали мокрыми, горячими, красными, и Лёша понял: он не успевает. Кровь текла сквозь пальцы, как вода сквозь решето, и никакая сила в мире не могла её остановить. Значит, нужно везти его в больницу, чтобы ему помогли. Немедленно. Он попытался поднять Сашу, но ноги не слушались, тело казалось слишком тяжёлым, и Лёша не мог даже сдвинуть его с места. Он пробовал снова и снова, хватая его за плечи, за руки, за всё, за что можно было ухватиться, но Саша сползал обратно, оставляя на одежде Лёши кровавые полосы. — Пожалуйста… — голос Лёши сорвался на крик, на мольбу, на отчаяние, которое некуда деть, которое вырывалось наружу, разрывая горло. — Только не засыпай, ты должен держаться… Я не смогу жить без тебя, ты же знаешь. Ты знаешь! Саша посмотрел на него — медленно, с трудом фокусируя зелёные глаза, которые уже застилала мутная, непрозрачная пелена. В них не было боли — было только спокойствие. Странное, пугающее спокойствие человека, который уже всё понял. — Не нужно никуда ехать, не хочу никого видеть…— прошептал он, и голос его был слабым, как дуновение ветра, как шёпот листвы перед закатом. — Останься со мной. Не уходи. Я хочу… побыть с тобой. Сколько бы времени ни осталось. Побыть с тобой. — Что ты такое говоришь? — Лёша тряхнул головой, отказываясь верить, отказываясь слышать, отказываясь принимать эту чудовищную правду. — Мы только начали. У нас целая жизнь впереди. Я рядом, я не уйду. Я никогда не уйду, — он плакал, не стесняясь слёз, не вытирая их, не пытаясь быть сильным, потому что сил больше не было. — Я так люблю тебя. Ты слышишь? Так сильно, что сердце разрывается на части. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Ты же обещал. Ты обещал, что не уйдёшь. Его испачканные, липкие руки обвели щёки Саши, горячие губы целовали его ресницы, прохладные губы и веснушки на щеках, оставляя красные, кровавые пятна. Саша слабо улыбнулся той самой улыбкой, которую Лёша полюбил когда-то навсегда, ещё в той жизни, где они только познакомились, где всё только начиналось, где они ещё не знали, что любовь может быть смертельной. Его рука, дрожащая, холодная, почти прозрачная, коснулась щеки Лёши — в последний раз. — Ты моё… — выдохнул он, и каждое слово давалось ему с трудом, как последний шаг перед пропастью. — Самое лучшее… что было в этой жизни. Его глаза закрылись. Медленно, будто нехотя, будто он всё ещё боролся, не хотел уходить, но тело больше не слушалось. — Нет! — закричал Лёша, чувствуя, как внутри что-то обрывается, как мир рушится окончательно, без шанса на восстановление, без надежды на завтра. — Не бойся, я уйду за тобой. Потерпи немного, мы скоро встретимся вновь. Но Саша уже не слышал. Его грудь замерла, сердце остановилось, а зелёные глаза — те самые, цвета изумрудного леса, в которых Лёша когда-то нашёл свой дом, — навсегда закрылись, оставив после себя только тишину. Когда Лёша понял, что Саша больше не отвечает, не дышит, не улыбается, он просто встал на ватных, негнущихся ногах и побрёл в спальню. Шаг за шагом, будто сквозь воду, будто сквозь время, которое остановилось и больше не имело значения. Он подошёл к тумбочке, достал пузырёк, что привёз с собой из Москвы. От бессонницы, от тревоги, от паники, от всего, что раньше можно было заглушить, но что теперь потеряло всякий смысл. Высыпал все белые солнца себе на ладонь. Горсть. Слишком много. В самый раз. Он проглотил их, не сводя глаз с полароидной фотографии, склеенной из двух кусочков, — той самой, которую хранил как зеницу ока. На ней они улыбались под пальмой перед баром: загорелые, счастливые, ещё не знающие, что их любовь будет стоить им всего. Проглотил одну за одной, не запивая, не жуя. Чувствуя, как сжимается горло, как внутри разливается странное, почти приятное тепло, как мир начинает плыть, терять очертания, растворяться в розовом тумане. Лёша лёг на пол рядом с Сашей, прямо в лужу крови, которая всё ещё была тёплой, как забытое одеяло. Она пропитала его одежду, кожу, волосы, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. И тогда он сделал то, что всегда делал Саша, когда хотел спрятаться от кошмара, — уткнулся лицом в изгиб его шеи, прижался щекой к его плечу, закрыл глаза и представил, что они просто лежат у камина, слушают треск дров и никуда не спешат. Они снова поменялись местами. Теперь Лёша пытался спрятаться от кошмара. Только этот кошмар был наяву. — До встречи в следующей жизни, моя любовь, — прошептал он уже в темноту, которая смыкалась над ними тёплой, ласковой волной, готовой унести его туда, где Саша уже ждёт. — Даже если ждать тебя придётся вечность. Пульс замедлился. Дыхание стало реже. А потом остановилось всё.

***

Сначала в магазинчике одежды, а затем и на всём острове Кротания начали рассказывать легенду, что иногда, на закате, можно увидеть двоих — светловолосого и темноволосого, — которые стоят на причале, в объятиях друг друга, и смотрят на горизонт, любуясь закатным солнцем. Ветер треплет их волосы, солнце целует их лица, и они улыбаются — той самой улыбкой, которую помнят все, кто когда-то видел их живыми.

Но это только говорят. А те, кто любил по-настоящему, знают: они действительно там. Они две сплетённые души, что оберегают этот остров. Просто их никто не видит, кроме тех, кто тоже когда-то потерял свою истинную любовь.

***

Австралия. 2086 г. Парень сидел на песчаной дюне, переодетый после сёрфинга, рядом лежала доска, ещё влажная, блестящая на солнце из-за капелек воды. Его светло-русые волосы, ещё мокрые после океана, нежно, почти невесомо развивались на ветру, будто сам воздух играл с ними. Он решил отдохнуть, полюбоваться солнцем, которое медленно клонилось к горизонту, и продолжить рисовать проект для школы на завтра. После сёрфинга у него всегда оставалось лёгкая усталость в мышцах и странное спокойствие, когда хочется просто сидеть на песке, смотреть, как волны лижут берег, и никуда не спешить. Ему нравилось наблюдать, как солнце прячется за морем, как краски смешиваются в закатном небе и как мир на несколько минут замирает в этой красоте. Вдруг в поле его зрения попал темноволосый парень, явно его одногодка. Тот что-то увлечённо рассказывал на камеру, установленную на штатив, на фоне живописного вида. Он жестикулировал, улыбался, и в его голосе, даже без слов, чувствовалась какая-то искренность, какая-то тёплая, открытая энергия, которая притягивала взгляд. Блондин вдруг поймал себя на мысли, что мог бы помочь ему выстроить кадр, подсказать место получше — ведь он знал на этом пляже почти каждый уголок. Когда тот внезапно закончил съёмку и обернулся, блондин, недолго думая, махнул ему рукой и подозвал к себе. Брюнет вдруг удивлённо замешкался, но улыбнулся и направился к нему — лёгкой, расслабленной походкой человека, который чувствует себя здесь так же естественно, как и сам сёрфер. И когда тот подошёл ближе, блондин вдруг понял: он точно видел его раньше. В школе. Может быть, на общей лекции. Может быть, в коридоре. Это лицо не было чужим — где-то на периферии памяти оно уже мелькало, оставляя едва уловимый след. — Что снимаешь? — спросил блондин, кивнув на камеру. — У меня блог на ютуб. Снимаю разговорные видео. В основном про принятие себя, — ответил блогер, и в его голосе слышалась та самая искренность, которую он угадал ещё издалека. — Мне это нравится. Особенно читать истории людей в комментариях. Когда кто-то пишет, что мои слова помогли — становится легче. — Кажется, я знаю тебя, — сёрфер прищурился, всматриваясь в знакомые черты. — У нас, по-моему, общий урок по естествознанию в школе? Брюнет смутился — чуть заметно, только уголками губ, и протянул руку: — Да, ты прав, я тоже тебя видел в школе. Ни раз. Меня зовут Алекс. Блондин улыбнулся — той самой улыбкой, которая появляется, когда жизнь преподносит маленький, но приятный сюрприз. — Вот так совпадение. Меня тоже, – улыбаясь, протягивая руку навстречу. Они пожали друг другу ладони. И в тот момент, когда пальцы соприкоснулись, блондина накрыло странное, необъяснимое чувство. Будто чужая жизнь мелькнула перед глазами — быстрая, как удар молнии. Отрывки большого города. Шум. Куча камер. Знакомый холодный воздух, который пах сигаретным дымом и чем-то сладким одновременно. Горький вкус таблеток на языке, а в конце — перебивающий эту горечь вкус вишнёвых губ, таких родных, что сердце невольно сжимается. И на секунду ему показалось, что он падает. Или летит. Или возвращается туда, где уже однажды был. — Прости, наверное, мой свитер электризовался, — темноволосый отстранился, виновато улыбнувшись. — Я ударил тебя током? С тобой всё хорошо? Сёрфер моргнул, возвращаясь в реальность. Песок под ногами. Волны за спиной. Солнце, почти коснувшееся горизонта. И этот парень — Алекс. Которого он никогда раньше не целовал. Которого он не ждал годами. Которого не терял на краю света. — Нет, — ответил он тихо, глядя прямо в карие глаза, которые вдруг показались ему такими знакомыми, будто он смотрел в них целую вечность. — Всё в порядке. Теперь уже всё хорошо… …Лёша.