Счастливый финал...

Глава 1: Осколки Зима вцепилась в город ледяными клыками, но в квартире Олежи было не холоднее, чем внутри него самого. Он сидел на подоконнике, завернувшись в тонкое одеяло, и смотрел, как снег за окном медленно хоронил грязный асфальт. У него на коленях лежал кот — старый, слепой на один глаз, Рыжик. Кот был единственным теплым местом во всей вселенной. И он умирал. Дыхание было хриплым, прерывистым, живот под шерстью вздымался редко и болезненно. Олежа не плакал. Он выл внутри. Тихий, протяжный вой, который разрывал его на части, но не находил выхода. Пол жизни, думал он, проводя пальцами по облезлой шкурке. Он был со мной половину моей жизни. И теперь уходит. И я не могу ничего сделать. Врачи разводили руками. «Возраст, Олегсей Михайлович. Сердце». Ему, лучшему хирургу города, сказали «возраст» и «сердце» про существо, которое было его единственным свидетелем. Свидетелем ночных кошмаров, тихих завтраков в одиночестве, тех редких моментов, когда он смеялся, смотря глупые видео. Теперь этот свидетель уходил, и Олежа оставался один на один с пустотой. Он не ответил на десятый звонок отца. Не открыл дверь Ане, которая стучала, потом кричала что-то злое, потом ушла. Мир сузился до размеров подоконника и угасающего тепла на коленях. Рыжик вздрогнул всем телом и издал тонкий, жалобный звук. Олежа прижал его к груди, зажмурился. —Держись, — прошептал он, голос сорвался в хрип. — Ну пожалуйста, держись. Кот посмотрел на него своим мутным здоровым глазом, ткнулся холодным носом в ладонь и обмяк. Дыхание остановилось. Тихо. Без драмы. Просто закончилось. И вот тогда Олежа закричал. Нет, не закричал — его разорвало. Звук, вырвавшийся из его горла, был нечеловеческим, хриплым ревом, в котором смешалась вся боль, все невыплаканные слезы, вся ярость на несправедливый мир. Он прижал к себе еще теплое тело и бился головой о холодное стекло окна, пока в висках не пошли красные круги. Он не знал, сколько времени прошло. Сознание возвращалось обрывками. Холодное стекло. Тишина. Мертвая тяжесть на руках. Звонок в дверь. Настойчивый, резкий. Он его игнорировал. Звонок превратился в стук. Тупой, тяжелый, как будто в дверь били не кулаком, а чем-то металлическим. Олежа медленно поднялся, осторожно уложив Рыжика на подстилку в коробке. Подошел к двери, не глядя в глазок. Прислонился лбом к дереву. —Уходи, — его голос был пустым, без интонации. —Олегсей. Открой. Пожалуйста. Он узнал этот голос. Антон. Тот, кого он полгода пытался вычеркнуть из памяти, из жизни. Тот, из-за кого внутри все до сих пор болело, как от открытого перелома. — Уходи, Антон, — повторил он, но в голосе уже была трещина. —Я не уйду. Открой, или я выбью эту дверь. Клянусь. В его тоне не было бравады. Была плоская, холодная решимость. Олежа повернул ключ. Антон стоял на пороге. Без пальто, в мятой рубашке, наскоро наброшенной на футболку. Его каштановые волосы были взъерошены, та самая чёлка спадала на лицо. Но не это бросилось в глаза. Бросились глаза. Жёлтые, «кошачьи», всегда такие уверенные, сейчас были огромными, тёмными от расширенных зрачков. В них был животный, немой ужас. Он смотрел на Олежу, будто видел призрак. — Что... что с тобой? — выдохнул Антон, его взгляд скользнул по бледному, искаженному лицу Олежи, по его покрасневшему от ударов лбу. —Уходи, — снова сказал Олежа, пытаясь захлопнуть дверь. Но Антон уперся рукой в косяк и шагнул внутрь. Его взгляд упал на коробку у подоконника, на неподвижный рыжий комок внутри. Потом вернулся к Олеже. И что-то в нем дрогнуло, сломалось. — Олеж... — имя сорвалось с его губ шёпотом, полным такой боли, что Олежа невольно отшатнулся. И тогда Антон сделал то, чего Олежа никогда от него не ожидал. Он не попытался обнять, не начал говорить. Он медленно, как под гильотиной, опустился на колени. Прямо на холодный пол прихожей, в своем дорогом, тонком кашемировом свитере. Его руки повисли вдоль тела, потом поднялись и вцепились в складки Олежиных дешевых тренировочных штанов. —Прости, — прошептал он, и голос его был сломанным, хриплым. — Прости меня, я... Я сволочь. Я идиот. Я не понимал... Я не знал... Олежа стоял, окаменев. Он видел этого человека на экранах телевизоров, на светских раутах, всегда — уверенного, красивого, недосягаемого. А сейчас этот человек рыдал у его ног, превратившись в сгусток отчаяния, ничем не отличающийся от него самого. — Что ты не знал? — спросил Олежа, и его собственный голос прозвучал откуда-то издалека. — Что я сломан? Что я тряпка? —Я не знал, что тебе так больно! — Антон поднял голову, и по его щекам катились слезы, оставляя блестящие дорожки. — Я думал, ты просто... холодный. Что ты справишься. Я злился на тебя за твою стойкость! А потом... потом я увидел тебя сегодня днем. Из машины. Ты стоял у окна в больнице, смотрел в стену... и у тебя было такое лицо... Боже, Олежа, такое лицо... Он замолчал, содрогнувшись от рыдания, которое подавил, и прижался лбом к коленям Олежи. Его плечи тряслись. Олежа молчал. Внутри всё было пусто и тихо. Ни злости, ни облегчения. Только всепоглощающая усталость и холод от тела Рыжика, который всё ещё чувствовался на его руках. Он медленно опустился на колени перед Антоном. Их лица оказались на одном уровне. Он смотрел в эти жёлтые глаза, полные слёз и отчаяния, и видел в них то же самое пустое отражение, что и в зеркале каждое утро. Он не сказал «прощаю». Он не мог. Вместо этого он просто обнял Антона. Обхватил его трясущиеся плечи и притянул к себе. Антон вскрикнул — коротко, глухо — и вцепился в него, как тонущий. Его пальцы впились в спину Олежи, цепляясь за ткань, за тело, за жизнь. Так они и сидели, на полу в темноте прихожей, обнявшись, как два кораблекрушенника на обломке. Антон плакал, тихо, беззвучно, содрогаясь. Олежа не плакал. Он просто держал его. Чувствовал тепло другого тела, слышал чужое прерывистое дыхание. Это было не исцеление. Это было перемирие. Признание, что оба ранены. Что оба тонут. Потом Антон устало откинул голову ему на плечо. —Я не уйду, — прошептал он, голос был хриплым от слёз. — Больше не уйду. Позволь мне... просто быть рядом. Олежа не ответил. Он лишь потянулся и щёлкнул выключателем, гася свет. Полная темнота поглотила их. В темноте было легче. Не нужно было видеть ни мёртвого кота в коробке, ни заплаканного лица Антона. Можно было просто чувствовать: тяжесть чужой головы на своём плече, ритм чужого сердца рядом со своим. Так они и просидели до утра. Без слов. Без решений. Просто вместе. И для Олежи, который забыл, что значит чувствовать что-либо, кроме ледяного онемения, это слабое, чужое тепло в темноте было первым проблеском чего-то, что не было болью. А за окном всё так же медленно падал снег, засыпая следы.