Счастливый финал...

Глава 2: Симбиоз Наступили дни, похожие на густой, тягучий сироп. Время потеряло смысл. Они не ходили на работу. Антон одним звонком оформил себе «неопределённый творческий отпуск», а для Олежи — длительный больничный по несуществующему, но идеально задокументированному «посттравматическому синдрому и истощению». Деньги и влияние Антона создали вокруг них вакуумную капсулу, в которую не проникали звонки начальства, вопросы отца или требования внешнего мира. Мир сузился до размеров квартиры-студии, заставленной коробками, немытой посудой и призраком рыжего кота, которого они молча, вместе, похоронили в ближайшем сквере под первым тяжелым снегом. Их существование свелось к одной-единственной цели: не разорвать контакт. Это был не сознательный выбор. Это был инстинкт. Как будто оба истекали невидимой духовной кровью, и только физическое прикосновение могло служить жгутом. Тихий, вечный тактильный голод, который пересиливал всё: стыд, усталость, боль. Они почти не разговаривали. Слова были опасны, они могли зацепить что-то живое и сорвать хрупкий шов, который начал образовываться между ними. Вместо слов были тела. Первый день после той ночи они провели на полу гостиной, прислонившись спинами к дивану. Антон сидел, вытянув ноги, а Олежа лежал головой у него на бедре, лицом к животу. Рука Антона автоматически, как бы во сне, легла на его голову, пальцы запутались в чёрных, давно немытых волосах. Он не гладил. Он просто держал. Как будто проверял, цел ли череп, на месте ли мозг, который производит такую невыносимую боль. Олежа не шевелился. Он смотрел в одну точку на ковре, но его дыхание постепенно синхронизировалось с дыханием Антона: глубокий, чуть хриплый вдох — медленный, дрожащий выдох. Голод настиг их ближе к вечеру. Антон встал, и Олежа, словно привязанный невидимой нитью, поднялся следом. На кухне они стояли плечом к плечу, глядя на пустой холодильник. Антон достал пачку доширака. Сварил. Разлил по двум мискам. Они ели, сидя на полу, передавая друг другу солонку и не глядя в глаза. Их колени соприкасались. Это был контакт. Я здесь. Ты здесь. Мы едим одну и ту же химическую блевотину. Мы вместе. Ночью они легли на одну кровать. Не для секса. Для выживания. Олежа лёг на спину, а Антон пристроился сбоку, обняв его за талию, прижавшись всем телом — грудью к его боку, ногой к его ноге, лицом к его плечу. Так они и засыпали — сросшиеся, как сиамские близнецы, разделённые только слоями ткани. Сон приходил урывками, прерываясь кошмарами. Олежа просыпался в холодном поту, задыхаясь, и его первым движением было не оттолкнуть, а вцепиться в руку Антона, обхватывавшую его. Антон, не просыпаясь до конца, бормотал что-то нечленораздельное и прижимал его крепче. На второй день тактильный голод стал острее, требовательнее. Олежа начал цепляться. Антон шёл в ванную — Олежа шёл за ним, останавливался у двери, прислонившись к косяку, не отпуская его из поля зрения. Антон садился читать что-то на телефоне — Олежа подходил и ложился на пол у его ног, положив голову ему на колени. Он не просил внимания. Он просто занимал пространство, максимально близкое к источнику тепла. Как репейник. Антон принимал это. Более того, он начал отвечать тем же. Если Олежа замирал у окна, Антон подходил сзади и просто обнимал его за плечи, прижимаясь спиной к его спине, и они стояли так, глядя на серое небо, пока ноги не затекали. Однажды, когда Олежа, сидя на полу, начал непроизвольно трястись от внутренней дрожи, Антон лёг рядом, развернулся и просто накрыл его собой, как человеческое одеяло, прижав грудь к его спине, ноги к его ногам. Дрожь постепенно утихла. Они мылись вместе. Не от нехватки времени, а от невозможности быть разделёнными даже потоком воды. Стояли под душем спина к спине, либо Антон, закрыв глаза, наклонял голову, а Олежа молча намыливал ему волосы. Потом менялись. Это было ритуальное очищение, попытка смыть с кожи не грязь, а липкий налёт горя, страха, одиночества. Еда стала общей не в переносном, а в прямом смысле. Одна тарелка макарон, две вилки. Одна пачка чипсов, которую передавали туда-обратно. Одна сигарета на двоих, которую курили, передавая из уст в уста, пока фильтр не становился влажным и не обжигал губы. Они делили слюну, микробиом, яд никотина. Границы между «я» и «ты» расплывались, таяли под напором этой чудовищной, необходимой близости. Это было нездорово. Это было опасно. Это была патологическая зависимость друг от друга. Но в этом слиянии была и чудовищная сила. Они делили не только пространство, но и груз. Паника Олежи, накатывавшая внезапно и сковывающая дыхание, теперь заставляла холоднеть руки Антона, но он уже знал, что делать — не говорить, а обнять, накрыть собой, зажать в тиски живого тепла, пока приступ не отпустит. Усталость Антона, проступавшая тёмными кругами под глазами, делала спину Олежи ещё более согбенной, но теперь он мог подойти и просто положить голову ему на колени, принимая вес его рук на своей шее. Их худшие дни были наполнены молчанием, прерываемым только скрипом пола, шуршанием одежды, редкими односложными ответами. В них не было света, надежды, планов. Было только совместное дно, на котором они лежали, сплетясь в один трясущийся, дышащий узел. Они не поднимали друг друга. Они просто не давали друг другу окончательно провалиться в небытие, удерживая за кожу, за волосы, за складки одежды. Это был симбиоз отчаяния. И он работал. Потому что через неделю такого существования Олежа, впервые за многие месяцы, проспал шесть часов подряд, не просыпаясь от кошмаров. А Антон, проснувшись и почувствовав под рукой ровное дыхание, впервые за долгое время не испытал леденящего страха, что вот-вот случится что-то непоправимое. Была только тяжесть другого тела, доверившегося ему во сне. И в этой тяжести был шаткий, но всё-таки покой.