Счастливый финал...

Глава 6: Кирпич Отказ от химического бегства не исцелил — он обнажил. Острые, не притуплённые наркотиками, грани реальности. И самой невыносимой гранью были его собственные руки. Теперь, в трезвой, мучительной ясности, он видел их каждый день. Длинные, тонкие, бледные пальцы с едва заметной дрожью на кончиках. Руки-предатели. Руки-памятник. Он сидел за кухонным столом, смотрел на них, лежащие на глянцевой поверхности, и внутри закипала тихая, густая ярость. Не на Антона. Не на отца. Не на Елену. На них. На эти кости, обтянутые кожей, которые когда-то были продолжением его воли, инструментом его гения, смыслом его существования. Теперь они были просто бесполезным придатком. Красивым, как у пианиста, и таким же бесполезным. Он мог бы переучиться, говорил Антон. Стать диагностом, теоретиком. Но это была ложь. Он был хирургом не по профессии, а по сути. Резать и чинить — это был его язык. И этот язык отняли. Оставив немоту. Мысль созревала медленно, как гнойник. Не импульсивная — спланированная. Это будет не крик о помощи. Это будет акт справедливости. Приведение внешнего облика в соответствие с внутренним содержанием. Если внутри — обломки, то и снаружи должно быть так же. Он дождался, когда Антон ушёл в магазин — не за химией, уже неделю как нет, а за хлебом и сигаретами. Время, чтобы не передумать. На балконе, в углу, лежали старые кирпичи, оставшиеся от какого-то забытого ремонта. Он выбрал один. Тяжёлый, шершавый, холодный. Идеальный инструмент. Вернулся на кухню. Поставил кирпич на пол, ребром вверх. Опустился перед ним на колени. Бездыханная тишина. В голове — странная, ледяная ясность. Как перед сложной операцией. Он взял левую руку, рассмотрел указательный палец. Палец, который чувствовал малейшую пульсацию сосуда, который проводил нить через ткани с ювелирной точностью. Он приложил палец к острому ребру кирпича. Вздохнул. И со всей силой, на которую было способно его истощённое тело, надавил и дёрнул на себя. Раздался звук. Не громкий хруст, а скорее глухой, влажный хлопок, как будто лопнула толстая резиновая нить внутри. Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение странной невесомости и неправильности в суставе. Потом волна. Белая, обжигающая, сметающая всё на своём пути. Она хлынула от кисти к плечу, вышибая воздух из лёгких. Он застонал, низко, по-звериному, прикусив губу до крови. Но он не остановился. Это было важно. Правильно. Он переложил руку, взялся за средний палец. Повторил. Хлопок, на этот раз отчётливей. Боль слилась с первой, превратившись в сплошное белое свечение, в котором тонули мысли. Безымянный. Хлопок. Мизинец, хрупкий, сломался с каким-то жалким, тонким щелчком. Он уже почти не чувствовал боли в привычном смысле. Было вселенское, сияющее белизной пространство, в центре которого он был и скульптором, и материалом. Он методично, аккуратно уничтожал инструмент, который его предал. Перешёл к правой руке. Большой палец. Важный, сильный. Хруст, на этот раз более глубокий, костный. Каждый звук был будто галочкой в списке: Не сможешь держать. Не сможешь сшивать. Не сможешь прикасаться. Не сможешь быть собой. Когда он закончил, перед ним на полу лежали две кисти с неестественно вывернутыми, уже быстро синеющими пальцами. Боль пульсировала огромным, живым существом внутри него. Но сквозь неё пробивалось странное, чистое облегчение. Сделанное. Необратимое. Симметрия между внутренним и внешним миром наконец восстановлена. Он сидел на коленях, глядя на результат, когда услышал щелчок открывающейся двери. Шаги. Звук упавших на пол пакетов. И потом — то самое, леденящее молчание. Антон застыл в дверном проёме. Его лицо, и без того бледное, стало абсолютно бескровным. Жёлтые глаза вобрали в себя весь ужас картины: Олежа на коленях, кирпич, эти уродливые, начинающие распухать дуги вместо пальцев. — Олеж... — имя сорвалось шёпотом, больше похожим на хрип. Он не закричал. Казалось, весь воздух из квартиры и из его лёгких выкачали разом. Он подбежал, рухнул рядом на колени, руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться. — Что ты... что ты наделал... Олежа медленно поднял на него взгляд. В его серых глазах не было ни боли, ни страха. Была пустота. И в глубине её — что-то вроде удовлетворения. —Теперь... всё, — тихо прошептал он. — Теперь... правильно. Антон, содрогнувшись от этого шёпота, рванулся к телефону. Он набирал номер скорой голосом, который не узнавал сам, рыча в трубку адрес, слова «множественные открытые переломы фаланг, аутоагрессия». Потом вернулся, сорвал с себя футболку и, давясь рыданиями, с дикой осторожностью попытался прикрыть эти сломанные кисти мягкой тканью, чтобы не задеть, не сделать ещё хуже. Его собственные пальцы дрожали так, что он не мог ничего сделать путного. Он просто взял эти обезображенные руки в свои, прижал их к своей голой, тёплой груди, как будто мог своим теплом вернуть кости на место, отменить случившееся. Олежа не сопротивлялся. Он сидел, прислонившись к нему, и смотрел в стену. Физическая боль была огромной, но она была внешней, понятной. Внутри же воцарилась та самая, желанная пустота. Он привёл тело в соответствие с душой. И в этой чудовищной симметрии было его последнее, самое страшное спокойствие.