Счастливый финал...

Глава 5: Дичь Решение отказаться от химического забвения пришло не в виде озарения. Оно приползло, как последствия. Однажды утром после особенно грязного уик-энда Антон три часа пролежал на холодном кафеле ванной, тупо глядя на трещину в плитке и чувствуя, как его собственное сердце бьется с такой силой, что вот-вот вырвется через ребра. Не от страха. От передоза. От того, что тело наконец взвыло «хватит». Рядом, свернувшись калачиком на полу в луже собственной блевотины, лежал Олежа. Он не стонал. Он просто лежал и тихо плакал, потому что даже на рыдания не было сил. В тот день они не обнимались. Они не могли дотронуться друг до друга — кожа кричала от любого прикосновения, как после ожога. Они просто лежали в разных угонах квартиры и ждали, пока эта смерть отступит. И когда наконец смогли встать, Антон, не глядя на Олежу, сипло произнес: —Всё. Больше не буду. Олежа,опираясь о стену, кивнул, один раз, резко. Его согласие было не в словах, а в том, как его вывернуло очередной раз над унитазом через пять минут. Но отказаться от одного яда — не значит излечиться. Осталась боль. Остался тактильный голод, ставший теперь еще острее, потому что нечем было заглушить его на выходных. И их психики, искалеченные и лишенные привычного костыля, начали выдавать на-гора дичь. Дичь первая: Обмен одеждой до нитки. Это перестало быть случайностью. Это стало системой. Они не просто носили вещи друг друга. Они намеренно создавали из этого кокон. Антон мог надеть боксеры Олежи (те сидели на нем плотно, почти по-детски), поверх — его растянутую, пропахшую больницей и тоской футболку. Олежа облачался в дорогие, мягкие, слишком большие для него брюки Антона, подворачивая их в несколько раз, и в его шелковую, чудовищно неудобную для сна рубашку. Они ходили так по квартире — ходячие памятники друг другу. Запахи смешивались. Запах дорогого парфюма Антона — с аптечным запахом Олежиных лекарств. Запах пота, стресса, больницы — с запахом денег и хорошего мыла. Они становились гибридом. И это успокаивало. Дичь вторая: Еда как пытка и награда. Без наркотиков прием пищи снова стал адом. Желудки бунтовали. Но они выработали новый ритуал. Антон готовил что-то невообразимо простое — манную кашу без всего. Густую, пресную. Они садились друг напротив друга за кухонный стол. Антон брал ложку, зачерпывал кашу, подносил ко рту Олежи. Тот должен был съесть. Но если он отворачивался или морщился, Антон не уговаривал. Он просто ставил ложку обратно и ждал. Минуту. Пять. Десять. Молча. Пока Олежа, сжавшись от голода и внутреннего сопротивления, не открывал рот сам. Тогда Антон кормил его. Потом они менялись. Олежа кормил Антона. Это было не про заботу. Это было про контроль. Про то, что один мог заставить другого сделать что-то жизненно необходимое. И это было жутко интимно. После такого «кормления» они могли вцепиться друг в друга в истерике — от ненависти к себе, к миру, к этой необходимости есть, чтобы жить. Дичь третья: Ночные «сеансы». В темноте,когда сон не приходил, они не просто лежали. Они начинали разговаривать. Но не словами. Звуками. Антон мог начать тихо выть. Длинно, монотонно, уткнувшись лицом в подушку. Олежа в ответ начинал стучать костяшками пальцев по стенке кровати — сначала медленно, потом всё быстрее, создавая безумный, нервный ритм. Или наоборот: Олежа начинал беззвучно смеяться — лишь плечи тряслись, — а Антон обхватывал его сзади и начинал тихо шипеть ему в ухо, как змея. Это был сброс напряжения. Перевод невыразимой внутренней бури в примитивный, животный код. После таких сеансов они засыпали, как убитые. Дичь четвертая, самая опасная: Провокация паники. Иногда,в особенно тихие и тяжелые дни, Олежа ловил себя на мысли: а что, если сейчас всё закончится? Что, если Антон уйдет? И вместо того чтобы подавить эту мысль, он шёл ей навстречу. Он мог встать и начать собирать вещи Антона в сумку. Молча, с каменным лицом. Антон, видя это, сначала замирал, потом в нем поднималась черная, холодная ярость. Он не кричал. Он подходил, вынимал вещи из сумки и одним движением разрывал дорогую рубашку пополам. Или выбрасывал в окно телефон. Олежа в ответ мог разбить чашку об пол — не бросить, а именно разбить, с интересом наблюдая за осколками. Это была игра в самоуничтожение. Проверка: «Ты останешься, даже если я сломаю твою вещь? Давай сломаем еще что-нибудь. Давай сломаем нас». И после кульминации — разбитой вазы, порванной книги — они падали в объятия друг другу, рыдая и целуя синяки и порезы от осколков, уверенные вновь, что да, останутся. Даже такими. Особенно такими. Дичь пятая: Создание «музея». В углу комнаты сложилась груда вещей.Не мусор. Артефакты. Пустая пачка от таблеток, которые они больше не принимали. Порванная в гневе фотография отца Олежи. Окурок их последней совместной сигареты. Высохший цветок, который Антон когда-то принёс, и который Олежа забыл поставить в воду. Они не убирали эту кучу. Иногда подходили к ней, молча перебирали предметы. Это был их алтарь боли. Доказательство того, что всё это было. Что они всё ещё здесь, среди этих обломков. Отказавшись от наркотиков, они не стали здоровее. Они стали глубже. Их связь проросла в самые темные, самые безумные пласты психики. Они изобрели свой собственный язык боли, состоящий из рваной одежды, тихого воя, насильственного кормления и ритуального разрушения. Это было уродливо, страшно, патологично. Но это было честно. Это было их. И пока они вместе исполняли эти безумные ритуалы, мир за стенами квартиры не имел над ними власти. Они были в своей крепости, построенной из дичи, боли и абсолютного, безоговорочного принятия даже самого чудовищного в другом.