Lipstick

Помада легла неровно, очерчивая трещинки, вылезая за контур. Темно-бордовая, как у неё. Но на Фурине она смотрелась слишком пошло и неуклюже, по-взрослому. Девушка судорожно вздохнула и вытерла губы ладонью, смазывая помаду к щеке. Там, в уголке, где будто остался поцелуй, горела кожа, и Фурина коснулась его языком. Горчащий воск и запах вишни застрял в горле. Пальцы дёрнули вентиль до упора. Холодная вода стекала по подбородку на белую блузку — помада всё еще оставалась на щеке. Фурина схватила ватные диски и шмыгнула носом. Жестко терла кожу — стирала свой позорный секрет от отражения. Чужие шаги с резким стуком каблуков по плитке раздались совсем рядом. Фурина перекрыла воду и замерла. Сердце забилось в горле болезненными спазмами. И выдохнула — няня прошла дальше по коридору. Она взглянула в свое перепуганное лицо: опухшие, обожжённые губы дрожали, глаза блестели от накативших слез. Жалкая. Жалкая. Жалкая. — Я не жалкая, — пискнула Фурина и прокашлялась. — Я не жалкая, — фраза прозвучала вопросом. — Я не жалкая, — твёрже и спокойнее произнесла она и улыбнулась. — А выглядишь жалко, — фыркнула Вивиан и обошла её ко второму зеркалу. — Тебя не было на уроке с госпожой Арлекино. Она просила передать, что будет ждать тебя сегодня после обеда. — Девушка вымыла руки и стряхнула капли воды. — И спрячь помаду, чтоб няни не нашли. Фурина не сразу решила пошевелиться. Щека горела от трения, пальцы дрожали, ватные диски промокли, и один упал на пол, оставив на плитке кровавый след. Вивиан уже ушла. После обеда. Арлекино. Внутри всё сжалось. Фурина знала — та заметит. Заметит всё: раздражение кожи, неестественный изгиб губ, даже запах страха, застрявший под воротничком. Арлекино всегда знала, когда с ней что-то не так. Она пропустила обед. Аппетита не было. Страх, как тонкий паук, плел паутину в желудке, лез вверх по пищеводу. Тянул нити к связкам. И после звонка на полуденный отдых спрятала помаду в тумбочке с нижним бельём и поднялась в кабинет. Осторожно постучав, она открыла дверь и поклонилась в лёгком реверансе. — Присаживайтесь, мисс Фурина, — прищурив чёрные глаза, сказала госпожа Арлекино и указала на место напротив себя. — Вас не было на обеде, мисс, — добавила она, отломив ложкой кусочек пирожного. — Это нехорошо. Арлекино медленно поднесла ложку ко рту Фурины. В ушах зашумело. Что-то внутри сжалось от странного сладкого предвкушения. Девушка приоткрыла губы и послушно облизала ложечку от сливочного крема. Вишнёвый ликёр вязал на языке. Арлекино улыбнулась краешком губ. Положила ложку на блюдце и склонила голову. — Ты ведь украла у меня помаду? Фурина заморгала. Пелена, застилавшая мысли, растворилась. Но Арлекино уже поднялась, обошла стол и встала на колено рядом с ней. Коснулась щеки. Её перчатки пахли сиренью и чем-то едким, как из лазарета. — Ты пыталась стереть, но я ещё вижу след, — сказала она ласково. Палец спустился на подбородок. — Девочки с такими губами не врут. Фурина не могла пошевелиться, оцепенев. Щёки горели двумя маками. — Зачем? — тихо, но жёстко спросила Арлекино. — Я хотела почувствовать... — голос сорвался. Глаза заслезились. Тело затрясло, как в лихорадке. — Поцелуй. Арлекино не отняла руки. — Поцелуй, — задумчиво повторила она. — Воровство ради иллюзии. Провела большим пальцем по нижней губе — влажной, дрожащей. — Дерзко. Неосторожно. Трогательно. Арлекино склонилась ближе. — А если бы я не заметила? — продолжила она. Лёгкий холод перчатки отдался внутри жаром. — Ты бы носила мою помаду втайне? Перед зеркалом, по ночам? Фурина сглотнула. Во рту вкус: вишни и воска. Горло стянуло лентой. — Я больше бы не... Арлекино качнула головой и мягко, но непреклонно перебила: — Нет. Ты бы стала. И будешь, но с моего разрешения. Пауза. — Скажи вслух, что теперь моя, — велела Арлекино и заглянула в глаза. Паук заскрёбся по пищеводу, стягивая связки. Фурина безмолвно открывала рот и повторяла, повторяла, повторяла. — Я не слышу, — выдохнула в ухо Арлекино и оттянула открахмаленный воротничок. — Или мне рассказать няне? Могу показать щёку, блузку. И помаду в тумбочке с бельём. — Я... — сказала Фурина и зажмурилась. — Я ваша. — Хорошая девочка, — улыбнулась Арлекино — почти ласково. Фурина положила руки на дрожащие колени и оттянула юбку. Розовую. Как и всё вокруг: классы, коридоры, комнаты. Учителя и няни носили бежевое, как молочный крем. Кроме Арлекино: бордовая помада, красный костюм. Она была сочной вишней на этом розовом торте. Поэтому она была такой желанной кислинкой в сахарном королевстве. Хотелось быть ею, хотелось быть с ней. — Можешь идти, — Арлекино поднялась с колена и оттряхнула брюки. По привычке, чем из-за надобности. — Поцелуйте меня, — взглянув в чёрные глаза, произнесла Фурина и вытянула губы трубочкой. Арлекино притянула к себе и положила руку на ногу девушке. Сжала через плиссированную ткань. — А что получу я, мисс Фурина? Под блузкой грудь заходила в рваном ритме. Запах сирени загорчил на языке, смешался с ацетоном. Она уйдёт и больше не коснётся. Она уйдёт и забудет. Она уйдёт... Фурина застыла. Потянулась рукой к ней и одернула себя. Арлекино подняла бровь и прошла на шпильках к выходу из класса. Девушка коснулась щёк и прошептала: — Меня. Полностью, без остатка, в любое время. — Сядь на парту. — Но по уставу... — По уставу воровать тоже запрещено, — отрезала Арлекино и провела рукой по стене, прежде чем закрыть дверь на замок. — Будь послушной девочкой, Рина. Девушка неловко стянула туфли и поставила между рядами. Торопливо села на парту — юбка сзади задралась. К холодной поверхности липли ляжки. Тревога застряла в горле. «Съешь свой страх», — она провела по ладони пальцем, рисуя человечка, и приложила ко рту. Сглотнула. Трахея дёрнулась с хрустом, как от шоколадного печенья. Арлекино перекинула ногу через стул, опираясь локтями на спинку. Рука легла на внутреннюю сторону бедра, не давая сомкнуться коленям. Фурина подняла голову к натяжному потолку и зажмурилась: отражение в нём было вызывающим, но до узла в животе — правильным. И от того пугающим. — Смотри на меня, — сказала Арлекино и повела руку выше. Резкий выдох сквозь зубы — и Фурина опустила взгляд. — Умничка. Пальцы коснулись влажного белья. Фурина дрогнула, как от удара током. Из желудка рвались бабочки со склизкими крыльями и тельцами. Они бились о стенки, щекотали и царапали лапками. Фурина ударила ногой в плечо и сжала бёдра. — Ляг на спину. Положи лодыжки на плечи. И не двигайся, — холодно приказала Арлекино и поцеловала возле нижнего белья. Холодные губы заставили поджать пальцы на ногах. Арлекино ела её не спеша, словно любимое пирожное, проводила языком по ткани, едва прикусывала. Фурина всхлипнула, изогнулась в пояснице, вцепившись в край парты. Сцарапывала ногтями лак. Влажный хруст между телами бил по ушам сильнее, чем любой крик. Тело предало. С прилипшей блузкой к спине, с дрожащими коленями, с хриплым, скомканным стоном. Тело ломило, словно в лихорадке. Арлекино вытерла пальцы о её щеку. Фурина судорожно облизнула, послушная, гордая, как щенок, которому дали лакомство. — Хорошая девочка, — сказала Арлекино и оставила поцелуй на виске. — А теперь приведи себя в порядок. И не опаздывай на ужин. Она встала, поправила манжеты и красный пиджак. Лицо — спокойное, ровное, будто ничего и не было. Фурина села, сжав колени. Влажная ткань белья холодила, юбка не закрывала бёдра, а на коже осталась горящая полоска от ребра парты.