Поцелованный солнцем

— Не пойду! — её голос сорвался на крик, рваный и высокий, от которого вздрогнуло пламя свечи. — Он мне в отцы годится! Ещё с десяток зим и помрёт где-нибудь! Не жалко вам меня? Мне же всего шестнадцать, вся жизнь впереди, а вы меня замужеством угробить пытаетесь! Слова, страшные и несправедливые, повисли в воздухе, как ядовитый дым. Мать аж вздрогнула, и на её лице впервые за вечер мелькнуло нечто, похожее на боль. Отец выпрямился во весь свой могучий рост, и тень от него накрыла её. — Молчать! — прогремел он, и в его тихом обычно голосе зазвенела сталь, та самая, что он вгоняет в лезвия топоров. — Ты что о смерти говоришь, глупая девчонка? Чимину двадцать пять зим, расцвет сил! И помрёт он не «где-нибудь», а защищая свою стаю, как подобает вожаку! А «не жалко»? — он сделал шаг вперёд, и глаза его горели в полумраке. — Да мы из-за этой жалости с ума сходим! Жалко — отпустить тебя одну в лес, где на тебя, омегу, любой холостой альфа позарится! Жалко — думать, что можешь попасть под влияние первого встречного, кто ласковым словом приманит! Мы не угробить тебя хотим! Мы — спасти! Уберечь от мира, который тебя сожрёт, если ты будешь в нём одна с твоим упрямством да глупостью! Его слова били, как молот, каждое — в самую точку её страха и непонимания. Но вместо того чтобы сломить, они лишь раскалили её бунт докрасна. — Тогда пусть сожрёт! — завопила она в ответ, топая ногой. — Лучше быть сожранной в лесу, чем похороненной заживо в его высоких хоромах! Я его не знаю! Я его боюсь! И, не в силах больше выносить этого круга — их железной логики, своей немощной злобы, этой давящей, всепроникающей «заботы», — она рванулась с места. Пронеслась, как вихрь, мимо остолбеневшей матери, мимо отца, чья рука инстинктивно потянулась её остановить, но замерла в воздухе. Распахнула дверь с таким треском, что с полки свалилась глиняная кружка, и выплеснулась в холодную, чёрную чашу ночи. —- — Нет, ну это немыслимо, абсолютно неприемлемо и… — начала она, и слова вырывались срывающимся, горячим потоком, но тут же споткнулись о его спокойный, выжидающий взгляд. Он не перебивал. Он просто ждал, стоя за своим рабочим столом, заваленным связками сушёного зверобоя и аккуратными стопками чистых бинтов, и в этой его тишине был безмолвный вопрос: «И? Что дальше? Ты прибежала, чтобы снова излить душу, или на этот раз в твоих словах есть смысл?» Воздух в лазарете, всегда такой неподвижный и напоенный горьковатыми ароматами полыни, ромашки и коры дуба, казалось, сгустился вокруг неё, впитывая каждую дрожь её голоса. Даже пламя масляной лампы, отбрасывающее на бревенчатые стены гигантские, пляшущие тени засушенных растений, будто замерло в ожидании. Тэхён насупился, и тень от его нахмуренных бровей легла на скулы, подчеркнув резкие, уже совсем не детские черты лица. Он явно был недоволен этим внезапным ночным визитом, когда все разумные люди и звери уже должны спать, а не устраивать истерики. Но он терпел. Вложил руки в глубокие карманы своего длинного холщового халата, слегка откинулся назад, прислонившись к тяжелому стеллажу, и ждал. Ждал, пока Ари, стоящая посреди комнаты, как заблудившийся и обозлённый шторм, соберётся с мыслями. Тишина длилась мучительно долго. Было слышно лишь потрескивание фитиля в лампе и её собственное, сдавленное дыхание. Она чувствовала, как у неё слегка трясутся руки, и сжала их в кулаки, пытаясь скрыть дрожь, но от этого только сильнее заныли костяшки пальцев. А ещё дергалось веко — мелкая, неконтролируемая судорога, выдавшая всю накопившуюся, кипящую внутри злость. Скрыть её не получалось. Она просачивалась наружу вместе с каждым вздохом, с каждым нервным вздрагиванием плеч, наполняя чистый, лекарственный воздух лазарета едким запахом обиды и паники. — А, неважно уже! — Ари махнула рукой с таким яростным, отчаянным размахом, что воздух свистнул, а пламя в лампе качнулось, заставив тени на стене метнуться в панике. — Здесь теперь жить буду, Тэхен-и, с тобой! На лице Тэхёна не мелькнуло ни удивление, ни даже ожидаемое отрицание — лишь густая, усталая тень, сродни той, что ложится на землю перед долгим ненастьем. Он лишь сжал губы в тонкую, белесую линию и закатил глаза так выразительно, будто воззвал к самим небесам о ниспослании терпения. — Ну а вещи твои где? — спросил он голосом, сухим, как осенний лист, и нарочито медленно обвёл взглядом своё царство: тесную горницу, где каждый угол был занят полками со склянками, пучками трав, свитками пергамента. — А спать где будешь? Я еле помещаюсь в той неуютной маленькой комнатушке среди склянок да банок, звеня и раздражаясь от каждого неверного движения. Ты из своей теплой постели, с пуховой периной и стеганым одеялом, ради этого сбежала? — Он покачал головой, и в этом жесте была не злоба, а та самая, вымученная годами, братская досада. — Неугомонная. Глупая. Ты думаешь, твои проблемы решатся, если ты просто переселишься из одной клетки в другую, только более тесную и пахнущую не сдобой, а болиголовом? Ари жалобно, по-детски всхлипнула и сама не поняла, отчего на глаза снова навернулась предательская влага. Чем же она так растрогалась? А может, тем, что Тэхен у неё есть. Её, хоть и некровный, но горячо любимый старший брат, чья спина с детства была щитом от всех её страхов, а спокойный голос — противоядием от любой душевной смуты. Сердце и душа всегда тянулись к нему, как растение к свету, красной неразрывной нитью, что, казалось, была спрядена не из обычной шерсти, а из самой их общей судьбы, навсегда их связывая. Она смотрела на него — на такого Тэхена, рождённого у другой волчицы, оставшегося сиротой в пять зим, когда мир для него рухнул, и был приютён семьёй Ари как родной. Мать Кима, которую забрала хворь в студёные, голодные времена, была близкой, как сестра, подругой Хэсу — матушки Ари. Эти истории она слышала с пелёнок, они были частью домашнего тепла, как запах хлеба. И сейчас, глядя на его строгое, уставшее лицо, она видела в нём не просто лекаря или раздражённого брата, а того самого мальчика, которого её мать, тогда ещё юная и сама только что вышедшая замуж, взяла за руку и привела в свой дом, чтобы не дать его сердцу остыть в сиротской тоске. И он вырос. Вырос рядом с ней. — Хён, меня посватать хотят, — как на духу выпалила Ари, решив, что если не поделится сейчас, сию секунду, то просто лопнет от этого самобичевания и холодного ужаса, что сковал её изнутри. — Да не абы с кем, а с сыном вожаковым. Старшим, Чимином. Намджун сам лично просил, представляешь, — на её лицо поползла горькая, кривая улыбка, похожая на трещину на глазури. Но она ни в коем случае не трогала её глаз — зелёных, как лесная трава после дождя, сейчас помокревших от недавних, скорых слёз и широко распахнутых от неподдельного ужаса перед тем будущим, что ей навязывали.  Тэхён нахмурился ещё сильнее. Он сделал шаг к ней, чтобы лучше видеть её лицо, и в его взгляде читалось не просто удивление, а полное, глубинное непонимание. — Зачем ему ты? — спросил он прямо, без обиняков. — Чимину, серьёзному человеку, будущему вожаку? Ты же… — он замялся, ища точное слово, но нашёл только самое простое и правдивое, — …ребёнок ещё совсем. Ему нужна жена. Твёрдая, знающая своё место. А ты… — он махнул рукой в её сторону, словно описывая всё её существо одним жестом, — ты вся — одно сплошное «не хочу» и «не буду». Я не понимаю. Что они там задумали? Почему именно ты? — Матушка говорит «стерпится-слюбится»… — повторила она чужие, набившие оскомину слова, и они прозвучали как приговор. — А я не согласна. Я его знать толком не знаю. Ну красивый, чего греха таить, знаю. Омеги часто о нём шепчутся, шеи сворачивают, если мимо проходит. — Она говорила быстро, сдавленно, словно боялась, что её перебьют или сама передумает. — Но разве ж это главное, Тэхен-и? Я не готова к семейной жизни. Я вообще ни к чему не готова… — голос её дрогнул, и она уткнулась взглядом в узлы дерева на его столе. — Думалось мне, что я, как и ты, поеду в людской город в училище, выберу профессию по душе и вернусь со знаниями своего дела. Буду, ну, может, первой швеей на деревне, или… — она замялась, потому что мечты её были ещё смутны и не обрели чёткой формы, но в них определённо не было места высокой, холодной горнице в доме вожака и тихим, правильным речам Чимина. — Ну, в защиту Чимина могу сказать лишь то, что парень он неплохой, — начал Тэхён, проводя рукой по лицу. — Да только ты не годишься ему. Мелкая ещё, ветер в голове. О чём вообще мама думает? Ари недовольно воззрилась на него. Щёки её запылали уже не от слёз, а от новой, обидной злости. Чего это он её принижает вообще? Это Чимин ей неровня! А не наоборот. Она — живая, настоящая, а он — просто идеальная картинка из чужих рассказов. Она открыла рот, чтобы выпалить это, но Тэхён её переменившегося настроения и не заметил, продолжая свою острую, братскую браваду. — Я поговорю с ними, неправильно это всё, — твёрдо заявил он, уже поворачиваясь к полке со склянками, будто дело было решённым и оставалось лишь подобрать нужные слова, как подбирают нужное снадобье. — Не о чем тут говорить, понятно? Они против главы идти не желают, вот пусть теперь и сидят ни с чем! Я не вернусь к ним. — Гордо задрала подбородок и повела плечом, мол «ну, подумаешь, с кем не бывает». — Давай, где настелешь, там и упаду. — Ладно. Ночью тебя я не выгоню, — согласился он, но в его тоне не было уступки, а лишь временная отсрочка приговора. — Но с утра — домой. И я с ними поговорю, не упрямься.  Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалось ясное, почти клиническое понимание: её бунт — это симптом, детская болезнь, которую нужно лечить, а не потакать ей. Повернувшись к небольшой печурке в углу, где всегда стоял чугунок с чем-то тёплым, он бросил через плечо уже более мягко, но всё так же не оставляя места для дискуссии: — Есть будешь? Суп остался. —- Утро встречает лазарет не пением птиц, за толстыми стенами их почти не слышно, а упрямыми солнечными лучами, которые всё же нашли путь сквозь небольшое запылённое окно. Они ползут по полу, карабкаются по стеллажам со склянками и наконец настойчиво танцуют по лицу Ари, всё ещё сладко сопящей в его постели. Тэхён стоит в дверном проёме и смотрит на неё. Она раскинулась, как котёнок, прижимая к груди его подушку, на которой уже отпечатался, впитался её природный запах — жасминово-медовый, тёплый и сладкий, словно само лето прилегло отдохнуть в его холодной, одиночной обители.  Он тяжело вздыхает, и звук этот гулок в утренней тишине. Мысли, не дававшие спать всю ночь, с рассветом не развеялись, а, наоборот, собрались в ясную, отточенную, а оттого и невыносимо жестокую картину. Картину без вариантов. Ари придётся выйти за Чимина. Глава стаи — Ким Намджун, чьё слово крепче стали и чей авторитет незыблем, как скала. Перечить ему не просто бунт. Это раскол. И Тэхён, со всей своей наукой и братской любовью, бессилен против этого железного порядка вещей. От этой мысли становится тошно. Не метафорически, а по-настоящему, физически — в животе скручивает тугая, холодная спираль беспокойства. Его ещё маленькую, такую наивную в своей взбалмошности сестру заставляют в один миг перестать быть собой. Заставляют повзрослеть, надев на неё чужое, тяжёлое платье взрослой ответственности. Он глядит на её безмятежное, озарённое солнцем лицо, но сердце его бьётся неровно, срываясь на какой-то странный, щемящий ритм.  Когда просыпается Ари, в лазарете стоит подозрительная, звенящая тишина. Она медленно поднимается с постели, всем телом ощущая непривычную жесткость матраса и чужое, лекарственное плетение запахов. Трет глаза, смахнув остатки сладкой дремоты, и взгляд её сразу падает на пустующую сторону кровати, на ту полоску простыни, где спал он. Они вчера еле уместились вместе: Ари не позволила ему уступить ей кровать, а самому мерзнуть на полу. Кое-как, с горем пополам, они улеглись, спина к спине, в тесноте, но зато очень тепло и сладко, как в детстве. Мысль о детстве щемит сердце. Иногда, будучи ещё несносными волчатами, эти двое частенько засыпали вместе в её комнате: наигравшиеся и довольные, пусть Тэхен и был старше на пять лет и уже делал вид, что ему неловко. Он ворчал, но всегда оставался, пока её дыхание не становилось ровным, а пальцы не разжимали хватку на его рубахе. Девушка выходит из узкой комнатки, и её взгляд, ещё мутный от сна, жадно оглядывает основное помещение лазарета в поисках хоть единой живой души. Но встречает лишь юркие, золотые вихри пыли, что кружат в спёртом воздухе, ставшие видимыми лишь благодаря настойчивым, косым лучам солнца, прорезающим полумрак. Они танцуют в пустоте, безмолвные и равнодушные. Тэхён, скорее всего, пошёл к очередному своему больному, чтобы поставить того на ноги в предрассветный час, когда боль обостряется, а дух слабеет. Мысль эта приносит ей странное, двойственное чувство. Их стае везёт, что такой лекарь появился у них: Ким незаменим. Все это знают. Но больно и обидно оттого, что когда так тяжко на душе, он оставил её.  Ари находит на привычной полке пучок сушёной мелиссы, берёт глиняную кружку. Движения её медленны, почти ритуальны: она кладёт траву, заливает горячей водой из всегда тёплого котла на печурке и ждёт, пока нежный, лимонный запах не начнёт смешиваться с горьковатой атмосферой лазарета. С кружкой в руках она устраивается на узкой скамье у окна, поджав под себя ноги. И глядит. Глядит на всё ещё пустующую, сонную деревню, залитую чистым, холодным светом раннего утра. Дым из труб ещё редок, тропинки пусты, ставни закрыты. Но она знает — это затишье обманчиво. Вот-вот оно наполнится. Наполнится гулом голосов, криками детей, грохотом телег, запахами готовящейся пищи и дымом кузницы. Наполнится смехом, делами, всей той кипучей, неостановимой жизнью стаи, в которой для неё уже приготовили раз и навсегда определённое место. Место, от которого она вчера сбежала. Она делает маленький глоток горячего чая. Он не приносит утешения, лишь подчёркивает внутреннюю пустоту. Она сидит и смотрит, как первые жители начинают появляться на улицах, и с каждым открывающимся ставнем, с каждым разгорающимся очагом её временное убежище в тишине лазарета кажется всё более хрупким, ненастоящим — всего лишь передышкой перед неизбежным.