Поцелованный солнцем

На третий день Ари уже порядком поднадоело это вечное ворчание и недовольство Тэхёна: то ему не так, это не сяк. Словно она не помощник, а бестолковая прислуга. Только приказы направо да налево бросать и умеет. Принеси-подай-переделай. Она за столько лет уж выучила все его капризы и порядки до мелочей, но свыкнуться с ними никак не хотела. Тэхён порой был таким занудливым, дотошным до ужаса, потому что всё, за что бы ни брался, до идеальности довести пытался. Каждый корешок должен быть вымыт, каждый бинт свёрнут в тугой валик, каждая склянка стоять строго по этикетке. Ари и тут помогала, и там, но иногда, когда её голова гудела от бесконечных «Ари, дай то» и «Ари, принеси это», она спящей притворялась, уткнувшись в подушку и громко вздыхая: мол, что-то голова разболелась и в теле ломота, посплю немножечко и пройдёт. И что же? Тэхён со своим ромашковым чаем тут как тут, с прищуром измеряя ей температуру. Лекарь, что уж скажешь! От его своеобразной заботы не спрячешься. А на четвертый день, будто небеса услышали её безмолвные молитвы, случилось чудо. Тэхён с утра засуетился, даже измазался парфюмированным маслом чампи — редкой древесной смолой с горьковато-дымным ароматом, которую использовали для важных визитов. Он собрал небольшую котомку, поправил на себе самый опрятный, тёмно-синий кафтан и, уже стоя в дверях, бросил через плечо: — В город отчаливаю. Нужны к зиме припасы, что только в людских магазинах сыскать можно. Склянки особые, да спирт очищенный, да ещё кое-что. — Он обернулся, и его взгляд, обычно такой погружённый в свои мысли, стал острым и невероятно серьёзным. — Тебя, неугомонная, за главную оставляю. Лазарет на тебе. И накажу: ежели что случится.  --- День, который Ари мысленно окрестила как «мой законный выходной», обернулся сущим наказанием. Она думала, будет валяться на его кровати, бездельничать и наслаждаться тишиной. Но осень, вступившая в свои полные права, распорядилась иначе. Скоро зима. А перед зимой, как по какому-то неумолимому, древнему закону, всю деревню накрывало волной детских простуд. Не опасных, но надоедливых, липких, как первый мокрый снег. И лазарет Тэхёна превращался в эпицентр этой тихой эпидемии. Не успела Ари толком привести себя в порядок после сна, как дверь впервые скрипнула. Потом ещё и ещё. Матери, бабки, старшие сестрёнки — все вели за руку или несли на руках красноглазых, сопливых, капризных волчат всех возрастов. В лазарете быстро стало тесно, шумно и пахло мокрой шерстью, малиновым сиропом и всеобщей материнской тревогой. Ей пришлось за всех заботиться. Не в смысле сложного лечения — хворь была пустяковая, «сопли да чих», как говорил Тэхён. Но нужно было успокоить плачущих мам, развести, кому какое снадобье (тому — потогонный настой, этому — просто тёплое молоко с мёдом), растереть мазью десятку горячих спинок, перемотать расчёсанный от раздражения нос, и всё это — под аккомпанемент кашля, чихания и вечных вопросов: «А лекарь-то когда вернётся? А это точно поможет?» К полудню у неё в ушах стоял звон, спина ныла от постоянных наклонов, а запах барсучьего жира, казалось, въелся в кожу навсегда. Она металась между печкой, полками и очередной партией маленьких пациентов, чувствуя себя не то героиней, не то белкой в колесе. Отдых? О каком отдыхе могла идти речь, когда нужно было следить, чтобы самый маленький не опрокинул на себя чашку с кипятком, а двое постарше не подрались из-за единственного деревянного волчка? К вечеру, когда последняя уставшая мама увела своего, наконец уснувшего, волчонка, Ари буквально повалилась на лавку. Лазарет выглядел так, будто через него пронёсся ураган: сдвинутая мебель, разбросанные тряпки, пустые склянки. Но он был пуст и тих. И в этой тишине, пахнущей теперь не только травами, но и детским потом и пролитым сиропом, было странное, вымученное ощущение сделанного дела. Тэхену уж точно не позавидуешь…  За день и матушка успела заглянуть в лазарет. Взгляд её, обычно тёплый, а сейчас нахмуренный и недовольный, выискивал в полумраке фигуру приёмного сына. Она шла с твёрдым намереньем поругать Тэхена за то, что он, смутьянку эту паршивку, у себя приютил, против воли родителей да вожака идёт. В голове у неё уже складывались гневные слова: «И как ты смеешь, сынок, наш покой смущать? Немедленно отправь её домой!» Но, не заметив его за вереницей матерей с волчатами, она застыла в дверях. Её взгляд упал на Ари. На ту самую «паршивку», которая металась по лазарету, как угорелая. Она не успевала даже нос почесать — то к печи рванется, чтобы не убежало варево, то к полке за нужной склянкой, то к очередному раскрасневшемуся волчонку, которого уже тянула к себе на колени, чтобы растереть мазью и ворчливым, но ласковым шёпотом успокоить. Матушка молча постояла, наблюдая. Видела, как дочь её, вся в поту и сосредоточена, уверенно раздавала наказы матерям: «Этому — питьё каждые два часа, этого — просто в тепле держать». Видела, как те, ещё недавно тревожные, кивали ей с уважением. Видела, что в этой суматохе Ари не гостья, не беглянка, а самый что ни на есть центр, стержень, на котором всё держится. И гнев её, готовый вот-вот прорваться, постепенно угас, сменившись сложной, щемящей смесью удивления, досады и… невольной гордости. Она поняла. Ким, видать, лазарет на неё и оставил. И не просто так бросил, а с доверием. А раз так… Устраивать скандал сейчас — значило подрывать не только авторитет дочери, но и, в каком-то смысле, авторитет самого Тэхена, которого она уважала. Не сказав ни слова, матушка развернулась и так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Её план рухнул, но на смену ему пришло новое, тревожное понимание. Дочка её не просто капризничала. Она взрослела. И взрослела не в том направлении, в каком ей, матери, хотелось бы. Эта мысль была горше любой ругани. Омега, какую уже посетила первая течка, уже могла понести волчат. Это был не вопрос желания, а голый, животный факт. Её тело, хоть и юное, уже созрело для продолжения рода. А это значило, что пора ей было выходить замуж. Так было испокон веков в их стае. Так вышла замуж её мать, и бабка, и все женщины, чьи портреты-воспоминания висели в доме. Негоже было природе противиться. Это была не просто традиция — это был закон выживания, вбитый в сознание поколений. Молодая, пахнущая омега без сильного альфы рядом — это слабое звено, мишень для чужаков, угроза спокойствию самой стаи. Брак Ари с Чимином был не прихотью вожака, а логичным, почти математическим действием по укреплению этих древних устоев. Нужно заставить её принять ту самую «необходимость», которая когда-то сломала и твои собственные, юные мечты. Она тяжко вздохнула и, наконец, пошла прочь. У неё не было слов, чтобы объяснить это дочери. Была только эта тяжёлая, как камень, уверенность в своей правоте, которая сейчас причиняла боль ей самой. --- Сумерки, густые, как сизый бархат, затягивали окна лазарета. Ари, сметая последний сор в угол, услышала за дверью поспешные шаги и сдавленный стон. Сердце её радостно ёкнуло — наконец-то! Это, должно быть, Тэхен вернулся, усталый и нагруженный припасами. Она бросилась открывать, уже готовясь обрушить на него поток жалоб на тяжелый день, но слова застряли у неё в горле. В дверном проёме, озарённый последним багровым лучом из-за горизонта, стоял вовсе не её брат. Стояло... сияние. Не мужчина — воплощённый свет, явившийся из её самых смутных, запретных грёз. В волосах его, рассыпанных по плечам жидким, пшеничным золотом, горели отсветы заката. Лицо, вылепленное будто из самого тёплого мрамора, дышало такой неприступной и совершенной красотой, что дыхание перехватило. Глаза цвета тёмного, тягучего мёда, с хитроватым, лисьим прищуром, смотрели на неё с сосредоточенной, ясной серьёзностью. Пак Чимин. Осознание ударило, как обухом по голове. Сердце, только что радостно трепетавшее, теперь замерло, а потом рванулось в бешеной, хаотичной галопе, громко стуча в ушах. По щекам, вопреки всем страхам и обидам, разлился предательский, жгучий румянец, и она почувствовала, как огонь стыда и смущения бежит под кожей. Она бесстыдно разглядывала его, парализованная этой ослепительной, неожиданной реальностью. И лишь потом, сквозь туман собственного замешательства, она заметила тяжело опирающегося на него Хосока. Друга, чьё лицо было искажено болью, а на ноге зияла тёмно-алая, влажная рана. Чимин сделал шаг вперёд, и его голос, низкий, бархатный, но натянутый, как тетива, разрезал тишину: — Лекаря нет? Вот он. Тот самый, из-за кого она из дому ушла, из-за кого сердце разрывалось между долгом и страхом. Все её беды имели лицо. И это лицо было ослепительно красивым. Сначала у Ари просто пропал голос. Она открыла и закрыла рот, ощущая себя неловко, как выброшенная на берег рыба, неспособная издать ни звука. Комок в горле был таким плотным, что, казалось, вот-вот задушит. Затем она резко, судорожно откашлялась, пытаясь прогнать и этот ком, и нахлынувшее головокружение. — Его... его нет, — наконец выдохнула она, и голос прозвучал сипло, чужим, сдавленным шёпотом. — Скоро должен вернуться.  Она старалась уровнять ритм своего сердца, делая глубокий, дрожащий вдох. Но выходило из рук вон плохо. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь оглушительным гулом в висках. Она чувствовала, как предательский жар румянца пылает на её щеках, и ненавидела себя за эту слабость. Как же так? Она должна ненавидеть его! Бояться! А вместо этого её тело реагировало на него, как на стихию — с благоговейным ужасом и невольным влечением. Её взгляд метнулся от его прекрасного, напряжённого лица к бледному Хосоку, и это вернуло её к реальности. Рана. Кровь. — Тэхён меня заместо себя оставил, — выпалила Ари, пытаясь звучать деловито, и махнула рукой на широкий деревянный стол для перевязок. — Давайте сюда.  Но даже её собственный жест выдал её: она ужаснулась, увидев, как дрожат её пальцы. Это была не та лёгкая дрожь от усталости, а мелкая, неконтролируемая вибрация страха. Потому что это настоящая, глубокая рана, сочащаяся, насквозь пропитавшая кровью штанину. Это вам не детская хворь с соплями да температурой, которую можно прогнать тёплым питьём и мазью.  Она отвернулась на секунду, к полке, будто что-то ища, а на самом деле сжимая и разжимая кулаки, пытаясь силой воли остановить эту предательскую дрожь. «Соберись, — приказала она себе мысленно, и губы её беззвучно шевельнулись. — Соберись. Тэхён бы не дрожал. Он просто делал бы дело». Обернувшись, она уже старалась смотреть не на, помутившего её разум, Чимина, а только на Хосока, на его рану. Это был единственный якорь в этом море её собственной паники. — Хоби, нужно спустить штанину, чтобы я увидела всю рану, — мягко сказала Ари.  Хоби. Весёлый, огненно-рыжий парень, сын одного из лучших следопытов стаи. Он был ровесником Тэхёну, и они были не разлей вода с детства. Ари же, младшая на целых пять лет, была всего лишь надоедливым хвостиком, который вечно путался у них под ногами во время их мальчишеских вылазок. Всего полгода назад Хосок, сияя от гордости, объявил, что принят в патруль. А теперь он сидел здесь, скрипя зубами, весь свой задор утопив в липкой тени боли. Чимин, не удостоив Ари даже взгляда, обратился к Хосоку, как будто её слова были пустым звуком: — Держись. Тэхён скоро будет. Затем он, наконец, перевёл на неё глаза. В его взгляде не было ни злобы, ни презрения. Было нечто куда более обидное — плохо скрытое, утомлённое раздражение, как от назойливого комара, который жужжит в тихой комнате. — Мы подождём Тэхёна, — произнёс он. Его голос был ровным, спокойным до безжизненности, но в самой этой ровности сквозила железная непреклонность. — Ты можешь не беспокоиться. И не суетиться. Твоя беготня только отвлекает. Он отвернулся, демонстративно закончив разговор, и начал укладывать Хосока поудобнее. Ари осталась стоять на месте. Он не кричал, не оскорблял её прямо. Он просто... отмахнулся. Как от надоедливого ребёнка, чьё мнение не имеет ни малейшего веса, чьё присутствие — досадная помеха в важном деле. И в этом холодном, вежливом игнорировании было больше унижения, чем в любой грубости. Он даже не считал нужным злиться на неё. Она была пустым местом, фоном, который почему-то издаёт звуки.  Ари стояла, и её мысли метались, горячие и острые, как осколки разбитого стекла. Почему? Почему он ведёт себя так, будто между ними ничего нет и не предвидится? Будто слух о помолвке — просто глупая деревенская сплетня, не имеющая к нему, Пак Чимину, никакого отношения. Неужели его тоже заставляют? И это настолько противно, настолько невыносимо для него, что единственная тактика — оттолкнуть её сейчас, здесь, показав своё полное, ледяное безразличие? Чтобы она сама, униженная, отказалась? И самый страшный вопрос, который обжёг её изнутри: Как? Как из такого прекрасного, идеально очерченного рта, из таких, казалось бы, мягких, созданных для нежных слов губ, могут вырываться такие холодные, стирающие её в порошок фразы? В её глазах с ним начало твориться что-то странное. То самое ангельское свечение, что окутывало его у порога, начало меркнуть. Не гаснуть разом, а мигать, как неисправная лампа. Нимб над его золотыми волосами будто дрогнул и погас, оставив после себя лишь красивую, но пугающе отстранённую оболочку. Красота его никуда не делась. Она стала неприступной, ледяной, почти враждебной. И от этого осознания внутри всё перевернулось, и прежний страх смешался с чем-то горьким. Настолько горьким, что хотелось выплюнуть.  Пак Чимин, которого она видела издалека — идеал, статуя, невозмутимый будущий вождь. Пак Чимин, что вошёл сюда в лучах заката — сияющее, почти нереальное видение, от которого перехватило дыхание. И Пак Чимин, который стоит перед ней сейчас — холодный, отстранённый, с глазами, в которых нет ни искры того золотого света.  Это были три разных существа. И настоящее, третье, было самым чужим и страшным. Сначала, когда он только вошёл, ее укутал в свои объятия запах — тёплый, глубокий, как старый лесной мёд, смешанный с солнечной смолой сосны. Успокаивающий, греющий душу аромат. Но теперь, по мере того как он говорил эти ледяные слова, запах менялся. К медовой теплоте подмешивалась нота, сперва едва уловимая, а затем всё более явная — горькая и терпкая, как кора полыни. И эта горечь не просто висела в воздухе. Она давила. Тяжёлой, невидимой волной накатывала на неё, проникала в лёгкие, пыталась просочиться под кожу. Это было не просто раздражение. Это было подавление. Альфа, пускающий свои феромоны, чтобы утвердить доминирование, чтобы прижать омегу к земле, заставить замолчать, исчезнуть. Его прекрасный, греющий запах отравлялся изнутри этой горькой, чужеродной силой. Им становилось тяжело дышать.  Раз уж на то пошло, то и Ари не пальцем деланная. Если он хочет игры в игнор, она покажет, как в них играют по-настоящему. Она полностью развернулась к Хосоку, спиной к Чимину, отрезав его от своего поля зрения, как отрезают ненужный шум. Её голос, когда она заговорила, прозвучал нарочито спокойно, даже светло, словно в комнате не стояла густая туча альфиных феромонов. — Рану, скорее всего, нужно будет зашивать, — сказала она, глядя пострадавшему прямо в глаза, в которых читалась и боль, и извинение за поведение друга. — Но это пустяки. Благодаря нашей регенерации, уже через пару дней всё чисто затянется, даже шрама не останется, не переживай! — Она даже сделала попытку улыбнуться, надеясь, что это не вышло слишком фальшиво.  Всё это она проделывала, пока её внутренняя волчица скулила, прижимая уши и поджимая хвост от давящей, горькой волны, что исходила от Чимина. Каждая клетка тела кричала об опасности, требовала отступить. Но Ари заперла этот вой глубоко внутри. Она встретила его тотальный психологический и физический прессинг таким же тотальным, ледяным игнором. Она не просто не смотрела на него. Она вычеркнула его из реальности, сделав центром вселенной себя, Хосока и необходимость помощи. Его феромоны? Пусть душат его самого. Его слова? Она их не слышала. Его существование? В данный момент для неё его не было. Она была Ари, временная хозяйка лазарета Тэхёна. И у неё был пациент, который нуждался в помощи. Всё остальное было несущественным фоном, на который не стоит тратить время. Сначала в лазарете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Хосока. Давящие феромоны Чимина замерли в воздухе, будто он сам не ожидал такого поворота. Затем, очень медленно, он повернул голову и уставился на её спину. Его прекрасное лицо, обычно такое бесстрастное, исказила едва уловимая, но невероятно резкая гримаса. Это была не злость. Это было чистое, обжигающее изумление, смешанное с оскорблённым высокомерием. Его медовые глаза, всегда такие спокойные, сверкнули жёстким, холодным огнём. Он был прирождённым лидером, альфой, чьё слово — закон, а присутствие — событие. Его игнорировали старейшины, ему перечили соперники, но чтобы его полностью, демонстративно стёрли из реальности, как назойливого щенка, да ещё омега, да ещё эта девчонка… Такого с ним не происходило никогда. Его губы, такие мягкие и пухлые, сжались в тонкую, белую ниточку. Когда он наконец заговорил, его бархатный голос приобрёл новую, опасную окраску — тихую, свистящую, как лезвие, рассекающее воздух. — Ты осмелилась… проигнорировать прямой приказ? — прозвучало негромко, но каждый слог был отточен, как клинок. Он сделал шаг вперёд, и его фигура, казалось, затмила весь свет в комнате, не ангельским сиянием, а тяжёлой, хищной тенью. — Я сказал ждать Тэхёна. Ты не имеешь права даже думать о том, чтобы прикоснуться к нему. Он уже не игнорировал её. Теперь он сосредоточил на ней всё своё внимание, и это внимание было в тысячу раз страшнее прежнего безразличия. Это было внимание хозяина, который обнаружил, что его вещь вздумала иметь собственное мнение. И он собирался вернуть её на место. Это Луна послала такой шанс? Мелькнула мысль, быстрая и ядовитая. Шанс всё испортить так, чтобы даже тени мысли больше у вожака не возникало — брать в жены для сына такую… грубиянку, своевольницу, непокорную омегу. Это был шанс, и Ари не могла им не воспользоваться. Она медленно обернулась, чтобы встретиться с его взглядом. В её зелёных глазах мелькал озорной огонёк.  — А я сказала, — её голос прозвучал чётко, без тени дрожи, — что я здесь сегодня заместо Тэхёна. Я стольких сегодня на ноги поставила, что твой приказ просто размывается и не имеет никакого значения. Она выдержала паузу, глядя, как его глаза сужаются от невероятной, кипящей ярости, которую он ещё как-то сдерживал. — Выйди, — произнесла она просто, указывая подбородком на дверь. — Раз уж ты такой чувствительный. Не мешай мне выполнять свою работу. И это было уже чистое, наглое, демонстративное неуважение. Но странное дело — в глубине души это ощущалось таким освобождающим, таким дико правильным, что в горле у неё запершило, а неуместный, почти истеричный смех едва не вырвался наружу. Она сглотнула его, превратив в короткий, едва слышный выдох через нос, больше похожий на презрительный фырк. Уголки её губ, вопреки всему, дёрнулись вверх на долю секунды, прежде чем она снова натянула на лицо маску деловой строгости. Она даже не стала оглядываться, чтобы увидеть его реакцию. Пусть горит. Пусть его идеальное, ангельское самолюбие трещит по швам от того, что какая-то «девочка» послала его, будущего вожака, вон из лазарета. — Так, хватит, — Хосок, до этого молчавший и стиснувший зубы от боли, наконец выдохнул. Его голос был слабым. — Сделай уже что-нибудь с этой… — он мотнул головой в сторону своей ноги, — …проблемой. А ты, хен, — он перевёл взгляд, полный усталости на Чимина, — знай, что я доверяю Ли Ари. Она хороша в лекарьских делах, потому что учитель у неё — хороший. Единственный на весь свет, лучший в своём деле, мой друг. — Он сделал паузу, вбирая воздух в стянутые болью лёгкие. — Я не только жизнь за них отдам, но и доверю всецело в их целительские руки. Теперь у неё было не только право, но и благословение самого пострадавшего. А это значило больше, чем любые приказы, феромоны и холодные взгляды. — То есть, ты хочешь, чтобы моя невеста стянула с тебя штаны. Я всё правильно понимаю, Чон? Голос Чимина прозвучал задумчиво, но в нём явно проскальзывала едкая, ироничная усмешка. Он произнёс это так, будто обсуждал абсурдную шутку или нелепую сцену из плохой пьесы. Как будто насмехался над всей этой ситуацией.  Ари вздрогнула. Пальцы, уже сжимавшие край окровавленной ткани, замерли. Она медленно подняла голову и во все глаза уставилась на него. В её взгляде читалось не просто удивление, а полная, оглушительная неспособность осмыслить услышанное. Что? Что он, боги, только что сказал? Слова отскакивали от сознания, не желая складываться в смысл. «Моя невеста». После всего этого холодного игнора, этого высокомерного отстранения — и вдруг такое заявление? Какая нелепица! Какая циничная, ядовитая игра! Щёки её, только что пылавшие от ярости, побледнели, а потом снова залились густым румянцем, но теперь уже от оскорбительного смущения и нового витка бешенства. Он не просто признавал помолвку. Он выворачивал её наизнанку, делая её частью своей издевки, своим оружием в этой словесной дуэли. — Я не твоя невеста, ты забываешься, Пак Чимин, — прошипела Ари, стиснув зубы так, что послышался лёгкий, зловещий скрип. Каждое слово она выталкивала наружу, будто вынимала из раны занозу. — Моего согласия никто не получал. — Твоё согласие никому и не нужно, — отрезал Чимин, — всё решено уже. И поверь мне, я тоже не в восторге. Он демонстративно, с преувеличенной усталостью вздохнул, отводя взгляд, будто сама необходимость этого разговора была для него мукой. И в этот момент раздался резкий, знакомый скрип: дверь лазарета распахнулась. В проёме, запыхавшийся, с лицом, запылённым дорогой, стоял Тэхён. Руки его были заняты тяжёлыми свёртками, но его тёмные, всегда такие сосредоточенные глаза, мгновенно оценив обстановку, упёрлись прямо в Чимина, а затем скользнули к бледному Хосоку на столе. В них мелькнуло не просто удивление, а мгновенная, острая тревога, а затем — тяжёлый, безмолвный вопрос, нацеленный в сторону Чимина, полный немого упрёка: «Что здесь происходит?»