Поцелованный солнцем

Переодетая в самое лучшее, тёмно-зелёное с серебряной нитью платье из всех, что у неё были, Ари терпеливо сидела, пока матушка туго, до боли, плела ей косу. Привычный, вечно растрёпанный хвост, с которым она носилась по лазарету и полям, пришлось распустить и вычесать гребешком, чтобы выглядеть опрятнее. Чтобы чужой глаз порадовать. Чтобы… На кой чёрт она вообще на это согласилась? — Какая ты всё-таки красивая у меня выросла, — проговорила мать, и в её голосе, сквозь усталость, пробилась настоящая, горькая нежность. — Хоть и с характером поганым. — И ничего он не поганый у меня… — Ты такая поганка, даже признаться не можешь. — Мать дернула косу чуть сильнее, закрепляя ленту. — Веди себя сегодня прилично. В глаза вожаковы не смотри, вызов ему не бросай, а то знаем мы тебя. — Она обошла Ари и взяла её за подбородок, заставив поднять взгляд. — И Чимина не сверли! Смотри ему в губы, если говорить будет. Или на руки. Выше переносицы — ни-ни. Поняла? Чтобы и тени дерзости в тебе не было видно. — Тогда не я это буду, — Ари поджала губы и упрямо отвела взгляд в сторону. — Фальшивка. Ненастоящая. — И пусть! — мать отрезала резко, отпустив её подбородок. — Главное, чтобы не опозорила нашу семью. Отец твой очень дорог нашему главе, он ценит его, как брата. Потому и захотел сродниться. Честь взаправду велика, мы не можем ответить чёрной неблагодарностью. Она поправила складку на плече платья.  — Сегодня вечером — ты будешь той, какой тебя хотят видеть. А кто ты внутри… это подождёт. Вырастешь — сама поймёшь. А сейчас молчи, улыбайся и будь благодарна. Это всё, что от тебя требуется. В доме пахло тёплой, сдобной выпечкой и густым, наваристым мясным бульоном, который Хэсу второпях доваривала, бросаясь между печью и столом. Она то и дело подгоняла Ари, чтобы та то свечи красивее расставила, то скатерть поправила. Всё в доме сияло идеальным, натёртым до блеска порядком. Тепло от печи, мягкий свет лампад, уютная чистота — их дом был самым что ни на есть воплощением правильности, крепкой и почтенной семьи. Но внутри Ари, посреди этого тепла и уюта, всё медленно и неотвратимо рушилось. Как будто невидимая, возведённая за все шестнадцать лет стена, за которой она жила — свободная, капризная, защищённая — дала трещину. Не одну. Множество тонких, звонких трещин. И как бы она ни пыталась мысленно прижать к ним ладони, склеить, отгородиться — всё шло прахом. Теперь омега чувствовала себя не просто несчастной. Она чувствовала себя незащищённой до костей, уязвимой, как улитка, вытащенная из раковины. Её выставили напоказ — вычистили, причесали, упаковали в шёлк и теперь готовили к передаче, как самую ценную и правильную вещь в этом образцовом доме. И от этого тепло печи казалось обжигающим, а запах свежей выпечки — тошнотворно-приторным. Намджуна и его семью на пороге встретил отец, его могучая фигура, обычно чуть сгорбленная у наковальни, сейчас выпрямилась, сияя гордостью ярче любой звезды на осеннем небе. Казалось, счастливы были все в этой притихшей, нарядной горнице. Кроме неё одной. Она стояла глупо посреди комнаты, будто пригвождённая к половице, с опущенной головой. В ушах стоял гул, сквозь который пробивались обрывки приветствий, смешков, звон чашек. Её руки мелко, предательски подрагивали, и она втискивала ногти в ладони, чтобы заглушить эту лихорадочную дрожь, эту животную тревогу, требовавшую бежать. Так бы и простояла до конца, окаменев, но голос прозвучал прямо над ней: спокойный, глубокий, как вода в лесном омуте. — Дочка. И тяжёлая, тёплая ладонь легла ей на голову. Ладонь вожака. Он нежно, почти по-отечески провёл рукой по её тщательно заплетённым волосам. Этот жест, предназначенный для успокоения, обжёг её, как раскалённое железо. Всё внутри неё взорвалось тихим, безумным визгом. Мускулы на ногах свело судорогой готовности рвануться с места. В горле встал дикий, немой клокочущий вой. Её волчица, затравленная, загнанная в угол, рванулась на свободу — ей хотелось сорваться, перекинуться в зверя и нестись, нестись без оглядки по холодным, тёмным полям, далеко-далеко от этого душащего тепла, от этих улыбок, от этой ладони на её голове. Куда угодно. Лишь бы прочь. С горем пополам, стиснув зубы до боли, Ари сдержала этот душевный порыв. Вместо рывка её губы искривились в неискреннюю, натянутую улыбку, и она еле заметно кивнула в ответ на ласковое слово вожака. Её усадили за стол, прямо напротив Чимина. Место было выбрано с убийственной точностью, будто для дуэли. И теперь она даже под угрозой смерти не собиралась поднимать на него глаза. Её взгляд упёрся в резную кромку стола, в узор, который она принялась вызубривать до мельчайшей щербинки. Но избежать его было невозможно. Он наполнил носоглотку густым, тяжёлым облаком — ни вдохнуть полной грудью, ни выплюнуть. Он был повсюду. Он прилипал к языку, скреб горло, давил на виски. Каждый её вдох был проглатыванием его присутствия, и от этого тошнило. Если поднять взгляд чуть выше, скользнуть по мягкому, чёткому изгибу его губ и ещё чуть выше, то можно утонуть в медовой гуще его глаз, таких хитрых, таких живых, что в них и правда будто поселился лесной лис. Она снова усилием воли сдержала этот внезапный, чёртов, ненужный порыв: ладони её вспотели, а нога нервно сама по себе дернулась под столом, ударившись об край с глухим стуком. Чимин, должно быть, заметил это смятение. Потому что испустил тихий, сдавленный смешок. От этого звука внутри Ари всё ухнуло куда-то вниз, провалилось в ледяную пустоту. Она резко подняла глаза, готовая встретить его насмешливый взгляд, бросить ему в лицо всю свою ярость. Но не попала в омут, не попала в паутину, потому что Пак смотрел куда-то в сторону.  Её потрясло то, что он делал вид, будто её вообще не существует. Абсолютно, чисто, нагло игнорировал. Напыщенный, самодовольный, высокомерный индюк. Как ему вообще хватило смелости, наглости заявиться сюда, да ещё так неприступно сидеть напротив? Он ведь плевался, что сам недоволен решением обручить их. Чего тогда приперся? Проваливай. Исчезни. Ари неотрывно смотрела прямо на его лицо, на эти идеальные черты, будто его поцеловало само солнце. Коснулось своими жаркими губами, оставляя ангельское свечение на коже. Она хотела прожечь в нём взглядом огромную, обугленную дыру, чтобы он больше не заставлял её сердце сбиваться с ритма, скакать как бешеное. Чтобы это удушающее сладковато-горькое облако его феромонов не спирало дыхание, не вползало под кожу. Но больше всего её бесил не он. Бесил сам факт. Тот дикий, нелепый факт, что она чувствует к нему что-то за гранью холодного безразличия. Ненависть? Да. Но ненависть — это тоже чувство, это отклик, это признание, что он может влиять на неё. А он не должен был. Он должен был быть пустым местом, фоном, проблемой родителей. Но он вонзался в её реальность острой, золотой занозой, и вытащить её было невозможно. Она злилась на него за то, что он существует. И за то, что её собственное тело это признаёт. Из пучины всепоглощающей агрессии, что клокотала в Ари и грозила вот-вот вырваться наружу, всех вывел лёгкий, но нарочито громкий кашель вожака. Намджун, завидев те самые искры, что стреляли из глаз будущей невестки прямиком в его бесстрастного сына, решил таки вмешаться. Молодые, что с них взять, — казалось, говорила его снисходительная полуулыбка, но дела в горнице шли к тому, что запах Ари так сильно сгустился, пропитался жгучей обидой и протестом, что просто сглотнуть, дабы продолжить мирную болтовню ни о чём, становилось невозможным. Это, впрочем, заметили все сидящие за столом, но и причина была ясна как день: девочка юна, смятенна, загнана в угол и не готова безропотно сделать шаг во взрослую жизнь. — Дом ваш, — начал Намджун, и его голос, спокойный и тёплый, как медовуха, разлился по горнице, пытаясь растопить лёд неловкости, — крепок и уютен. Еда вкусна, а разговоры задушевны. Я от души рад, что такие оборотни, как вы, живут в моём поселении, в моей стае. — Он кивнул сначала Джихуну, потом Хэсу, и в его кивке была не просто вежливость, а глубокая, неподдельная признательность. — Джихун, Хэсу… вы вырастили прекрасное дитя, которым можете гордиться. За честь вашей семьи, за ваше имя никто и слова дурного не смел молвить за все эти годы, и не посмеет. А потому… — он сделал небольшую, театральную паузу, давая всем осознать, что легкие разговоры окончены, — пришло время и мне дать ясность своим намерениям. Думаю, это и не секрет ни для кого, что пришёл я нынче не просто старого друга проведать. Пришёл просить. Просить руки вашей дочери, Ари, для сына моего старшего, для Чимина. Сердце пропускает удар, а может, и вовсе останавливается на долгую, леденящую вечность. Ари не замечает этого, потому что в ушах стоит сплошной, оглушительный гул, а перед глазами плывёт мутная, серая пелена, сквозь которую лица родных и гостей кажутся размытыми, ненастоящими масками. Её тело больше не трясётся мелкой дрожью — оно застыло в парализующем онемении. Но внутри… внутри по-настоящему штормит. Все внутренности сжимаются, скручиваются в тугой, болезненный клубок, давят на желудок, и тот посылает в горло едкие, горькие импульсы тошноты. — Это… честь для нашей семьи, — доносится голос отца. Он звучит глухо, будто из-под толщи ледяной воды, но в нём слышна неколебимая, выстраданная твёрдость. — Ты ведь знаешь, Намджун, как я тебя уважаю. Потому и доверяю безоговорочно. Я уверен… — голос его на миг дрогнул, но не от сомнения, а от глубины отдаваемого, — …что и сын твой такой же благородный. Защитит мою дочь от любых опасностей. И будет рядом во все невзгоды. Почему ее не хотят даже спросить, хочет ли она этого брака? Почему, даже являясь ключевой фигурой, она не имеет значения? Потому что она не фигура. Она — ресурс. В мире, который ты строишь, её значение измеряется не её желаниями, а её функцией: быть омегой, продолжительницей крови, связующим звеном между семьями, гарантом стабильности. Спросить — значит признать за ней право выбора. А право выбора — это хаос, это угроза вековому порядку, где решения за молодых и слабых принимают старшие и сильные, потому что они знают лучше. Её «хочу» — это детский каприз на фоне государственной необходимости стаи. Она имеет колоссальное значение как символ, как носительница ценной крови, как потенциальная мать будущих вожаков. Но её личность, её страх, её мечты — это шум, это статистическая погрешность в их уравнениях. Их логика проста: она будет счастлива, потому что будет в безопасности, под защитой сильнейшего. А что такое счастье в её понимании — это вопрос, который ей самой предстоит забыть. Её ужас в том, что с ней поступают не со зла. Поступают по долгу, по высшей, как им кажется, справедливости. И этот добрый, разумный диктат ломает её гораздо тотальнее, чем простая жестокость. Против зла можно бунтовать. А как бунтовать против улыбающегося, уважаемого отца, который уверен, что отдаёт тебя в лучшие руки? Как бунтовать против матери, которая плачет от счастья, что обеспечила тебе «судьбу»? Она не имеет значения, потому что система не предусматривает, чтобы такие, как она, это значение имели. Её бунт — это сбой в программе. А её семья и вожак сейчас мягко, но беспощадно этот сбой исправляют.