Поцелованный солнцем

Пока Тэхён зашивал рану, его взгляд, тяжёлый и недовольный, периодически сверлил Ари. Хосок не переставал жалобно ворчать сквозь стиснутые зубы, что его ни во что не ставили и не пытались помочь. А Чимин, весь такой неприступный и прекрасный, стоял и глядел в окно. Неясно было, что он там в темноте высмотреть пытался — или же просто постыдился в глаза Тэхёновы посмотреть. — Очень беспечно с твоей стороны, — Ким снова цыкнул на маячившую вокруг него Ари, которая, виновато поджав хвост, старалась хоть чем-то, хотя бы для виду, помочь: воду теплую в блюдечке держала, да бинты чистые подавала. — Если я оставил тебя за главную, это значит, что ты просто обязана была оказать хотя бы первую помощь, если боишься браться за иглу! Рана у Хосока серьёзная, в его ногу зубами вгрызлись и с плотью вырвали кусок мяса, внимательно смотри сюда! Если вместе со слюной в него попадут феромоны другого альфы, то его кровь начнёт отравляться! Я в бешенстве. Нужно было… — он запнулся, на мгновение оторвавшись от работы, и его взгляд, полный ярости и разочарования, снова нашел её. — Нужно было не спорить, а действовать! — Я пыталась, — тихо пробубнила девушка, кинув быстрый, острый, как шип, взгляд в сторону неподвижной спины Чимина у окна. — Ну прости, Тэхен-и, все ведь обошлось и ничего теперь Хоби не угрожает… — её голос стал тише, превратившись почти в шёпот, полный надежды на одобрение. — Правда ведь? Когда последний кроваво-розовый бинт упал в ведро для отходов, а Хосок, шипящий от жгучей дезинфицирующей мази, попытался приподняться, Ари почувствовала, как земля уплывает из-под ног. Её колени подкосились, и она едва не свалилась без сил прямо на пол, успев схватиться за край стола. Этот день вытянул из неё всю энергию, до последней капли. — Приходи завтра на перевязку, — Тэхён, вытирая руки тряпкой, бросал наставления Хосоку, но Ари слышала их лишь где-то на самой периферии сознания, сквозь гул в ушах. — Ари вообще-то способная, — его голос, уставший, но твёрдый, разрезал тяжёлый воздух, обращаясь уже не к другу, а к тому, кто стоял у окна. — Не понимаю, почему вы не позволили ей оказать помощь. Я устал с дороги, поэтому разбираться сейчас не хочу, но знайте, что ваш поступок был опрометчивым и глупым. Тэхён никогда не позволит никому обидеть свою маленькую, пусть и взбалмошную, сестричку. Эта мысль, простая и незыблемая, как закон тяготения, согрела изнутри ледяную пустоту, оставшуюся после слов несостоявшегося жениха. Никакой сияющий, холодный Пак Чимин не мог этого изменить. Это был её последний, самый твёрдый островок в мире, который внезапно перестал быть надёжным. Уверенная, что Тэхён-и проводит непрошеных гостей и наведёт в лазарете свой строгий, спасительный порядок, Ари ушла в его маленькую комнатушку. Она не стала даже снимать платье, пропахшее лекарствами, пылью и едким осадком этого изнуряющего, кошмарного дня. Просто рухнула на узкую постель, и тяжёлая, свинцовая волна сна накрыла её с головой почти мгновенно, унося в тёмные, безвидные воды, где не было ни обидных слов, ни прекрасных, ледяных глаз медового цвета. —- Выспавшаяся, отдохнувшая и довольная, Ари сидела на скамейке у лазарета и качала ножкой: день обещал быть замечательным. Она глядела на бескрайнее небо, по которому тянулись к югу острыми, прощальными клиньями птицы, и тихонько напевала мелодию, что вертелась в голове сладким, бессмысленным жужжанием. Стая дышала мирной, предзимней суетой: омеги постарше с лёгким ворчанием таскали воду, а звонкие удары топора о поленья отдавались по всему поселению ровным, работящим эхом. Альфы с рассветом ушли в лес густой, чтобы к вечеру вернуться с добычей и наполнить дома запахом свежего мяса: жену да малышей порадовать.  Сердце Ари пело и трепетало в такт качающейся ноге. Как же сильно повезло родиться здесь, в этой дружной стае, где каждый готов подставить плечо.  Тэхён, сварив сладкого компоту, вышел на крыльцо. Он втянул носом воздух, густой от запаха печёных яблок, дымка и той особой, благостной тишины, что ложится на деревню в погожий осенний полдень. Его взгляд зацепился за безмятежное лицо Ари. Она всё ещё дулась на него за вчерашний упрёк перед Хосоком и тем грубияном Чимином, но улыбку скрыть не сумела: уголки губ сами собой поползли вверх, стоило брата завидеть, солнце ему в спину светило. — Чего улыбаешься, глупая? За язык твой острый как-нибудь отхватишь, потом не беги ко мне жаловаться, я ещё сильнее добавлю. — Тэхен протянул чашку, до урчания в животе приятно пахнущую сладчайшей малиной и присел рядом. — Знаешь, чего я вчера так поздно вернулся? Ари вопросительно приподняла бровь, мол «продолжай», и поскорее взяла в руки ещё тёплый напиток, облизав губы. Храни господь Ким Тэхена с его потрясающими рецептами. — Я к родителям заходил. Поговорить. — Тэхён… — Нет, выслушай. — Он приподнял указательный палец, укоризненно шикнув. — Они переживают за тебя. Нельзя быть такой беспечной. Мама места себе не находит, ей ещё тяжелее, чем тебе. Легко думаешь, единственную дочь под венец отдавать? Нет, Ари. Ни чуть не легко. Я вчера зол был на них, многого наговорил, но мама успокоила и заставила выслушать. — Тэхён понизил голос, и в нём появилась та самая, взрослая, незнакомая ей серьёзность. — Ты не первая и не последняя омега в нашем поселении. Через это все проходили. И чем выше статус у жениха, тем лучше жизнь с ним будет. У твоего… ну, не смотри так… У твоего — выше некуда. Вожак будущий. Лучшего варианта… — Тэхён, прекрати, пожалуйста. Её голос прозвучал тихо, но в нём уже не было утренней безмятежности. Было что-то другое — усталое и обречённое. Словно он взял и выключил солнце, под которым она только что сидела и грелась.  Вчера Чимин в открытую заявил, что и сам не в восторге от скорой помолвки. Проговорить это вслух Тэхену она не могла — от слова совсем. Мысль о том, чтобы произнести это, была невыносима. Это было… унизительно. Не просто обидно, а глубоко, лично стыдно. Как признаться, что тебя публично, холодно отвергли, когда все вокруг твердят о великой чести? Это не должно было иметь никакого значения. Она же сама не хотела этого брака! Но отчего-то имело. Имело с той силой, от которой сжималось горло и холодели кончики пальцев. Потому что это значило, что даже в этой навязанной, нелепой схеме она была нулевой величиной. Не желанной добычей, не важной пешкой — просто помехой, от которой хотят поскорее избавиться. И это осознание жгло изнутри тихим, ядовитым стыдом, о котором нельзя было сказать даже самому близкому человеку. — Не гони меня, я не хочу замуж… — взмолилась девушка, снова почувствовав предательскую влагу на щеках. Тэхен поспешно вытер её слезы и обнял, прижимая к груди. В его объятиях было тепло и спокойно: он пах домом, пах детскими воспоминаниями и любовью. Ари горько всхлипнула, потому что как бы ни старалась бежать, судьба её догоняла.  — Не гоню я тебя, мой дом — твой дом, я всегда рядом, но ты даже выслушать не желаешь… — Он мягко погладил её по волосам. — Ты же не знаешь Чимина. А можешь узнать. Он взаправду неплохой, и позаботиться о тебе сумеет, уж поверь. Она потянула носом, и он вытер ей щёку краем рукава. — Язык у него, конечно, подвешен… но и тебе бы было скучно со спокойным альфой. Я же тебя хорошо знаю. — Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде не было ни лжи, ни сомнений. — И предчувствия плохого у меня нет на твой счёт. Словно всё, что есть и будет отныне… правильно. Как должно быть. — И что же ты предлагаешь? Принять всё, как есть? — Предлагаю хотя бы попробовать. — Если я сделаю это, то дороги назад не будет. — Я уверен, что дорога назад тебе уже и не понадобится. —- Тэхён затопил баньку, и Ари, наконец, смыла с кожи липкую пелену всех предыдущих дней. Она переоделась в великоватую, пахнущую им одежду — его старую рубаху и мягкие штаны, — и теперь критично осматривала себя в маленьком, потускневшем зеркале. Каштановые, почти до пояса волосы лежали тяжёлой, мокрой космой. Ужасно хотелось их отхватить одним махом, ведь они путались, мешали, были лишним грузом. Но матушка с веником в руках гонялась за ней после прошлой, сделанной на эмоциях стрижки. Зачем они ей, эти длинные волосы? Что в них такого особенного? И плевать ей было, что альфам это нравится. Что же теперь, под их вкусы подстраиваться? Ишь чего захотели! Зелёные глаза блеснули недобрым, ясным огоньком, когда мысль касалась чего-то общего с этими… альфами. Терпеть можно было только Тэхёна. Ну и… Хосока немного. Остальные вызывали почти физическую тошноту, словно их один взгляд мог осквернить, оставить грязный след. А, Тэхён. Точнее, его отсутствие. С полудня запропастился снова, видимо, решив, что оповещать Ари — слишком большая честь. Скрипя зубами, она привела в порядок лазарет и завалилась на лавку, перебирая сушёные травы. Он же наказал — без дела, не дай бог, не сидеть. Скрипнула входная дверь, а вместе с ней хрустнула шея, затекшая от напряжённой позы — Ари так вглядывалась в пучки, пытаясь определить, что из этого тысячелистник, а что — зверобой. Вошедшей была мать. И её взгляд, острый и осуждающий, тут же впился в дочь. — И долго ты тут ошиваться собираешься, а? Мне отца за тобой отправить надо, чтобы мозги вправил? — Хэсу с ходу накинулась, голос её был как бич. Ари подняла голову, и в её глазах, только что таких сосредоточенных, вспыхнул зелёный огонь. — А чего вам надо от меня? Я больше не дочь вам, раз вы так легко от меня отказаться можете! — Чего? Кто тебе такое сказал? — А что, не так? Я говорю, не пойду, а вы — «всё решено, всё решено». Вот что решено! Что я теперь сама по себе… С Тэхеном, то есть. Её голос дрогнул на последнем, выдав всю ту детскую обиду, которую она пыталась скрыть за гневом. — Мы все хотим, как лучше, а ты на нас клыки точишь! — Мама от отчаяния ногой топнула: в край разозлилась, — глупая ты, вот уж действительно! И как тебя только Тэхен терпит… Беда ты на его голову. Как же ж он себе омегу найдет, семью построит, если ты жизни ему спокойной не даешь? Кто захочет в дом, где вечно под боком непристроенная, строптивая сестрёнка, да ещё и вожакова невеста? Любой девице мысли такие в голову придут! Ты ему дорогу в жизнь загораживаешь, сама того не видя! Мама знала, куда давить, чтобы больно было. Потому что больше всего сейчас стало не за себя, не за эту дурацкую помолвку, а за него. За Тэхен-и. За его жизнь одинокую и несчастную, за его дни, что уходят в вечную занятость работой, в запахи лекарств и чужих болезней. За то, что он никогда не жалуется, лишь глубже уходит в свои травы, в свои склянки. И от этой мысли в груди у Ари что-то ёкнуло, сжалось в холодный, тяжёлый ком. Вдруг она увидела его не просто братом, а мужчиной, которому тоже может хотеться своего тепла, своей семьи. И что она, его вечная обуза, его «головная боль», действительно могла быть преградой на этом пути. Это осознание придавило сильнее любых криков о долге и чести. Потому что оно было правдой. Хэсу, завидев растерянность и боль в глазах дочери, почуяла слабину. И решила дожать, добить окончательно, чтобы вытравить даже тень надежды на иной выбор. — Намджун с семьей своей сегодня вечером к нам придут, — выдохнула она, и слова эти падали, как тяжёлые, обледеневшие камни, не оставляя щелей для воздуха. — Руки твоей просить будут. Не противься, дочка. Вот увидишь, всё хорошо будет. Ты потом ещё нам спасибо скажешь. В высоких хоромах жить будешь, в почёте. Муж — будущий вожак, кровь самая лучшая. Какая ещё омега о такой доле мечтать может? Ты счастливица, дурочка. Глаза-то протри, да посмотри вокруг. Все так живут. И ты привыкнешь. Стерпится — слюбится. И в этой фразе, вызубренной до дыр, вымученной веками, звучал не просто совет. Звучал приговор. Приговор её юности, её страхам, её глупым мечтам о выборе. Приговор, вынесенный самыми любящими на свете руками. От которого уже не убежишь, даже выпрыгнув в окно.