Поцелованный солнцем

Зима пришла внезапно: обрушилась разом, как белый занавес, отрезавший поселение от всего мира. Снег, пушистый и безжалостный, замел дороги, придавил крыши, загнал в дома всё живое. Всё замедлилось, затихло, погрузилось в монотонный ритм выживания. И в этой застывшей белизне Ари почувствовала приближение своего внутреннего шторма: второй в её жизни течки. Отношения с Чимином застыли, как лёд на реке. Они виделись, как и было положено: он приходил раз в несколько дней, приносил дрова, иногда мясо или дичь. Сидел за одним столом с её семьёй, вёл негромкие, уважительные разговоры с отцом. С ней он был вежлив до безупречности. Спрашивал о здоровье, о делах по хозяйству. Но между ними ничего не происходило. Не было ни попыток сблизиться, ни разговоров по душам, ни даже неловких прикосновений. А с наступлением холодов альфы поселения, и Чимин в их числе, ушли в работу с головой. Нужно было укреплять загоны, запасать топливо, ходить на дальние промыслы, пока пути ещё проходимы. Он приходил уставшим, в одежде, пропахшей морозом, дымом и потом, и от него веяло не только привычным теплом, но и грубой, животной силой, которую не могла скрыть даже усталость. Его запах — сладкий и глубокий, стал казаться гуще и настойчивее. Он висел в воздухе комнаты после его ухода ещё долго, и Ари ловила себя на том, что провожает его не взглядом, а ноздрями, бессознательно вдыхая этот аромат, от которого по телу разливалась странная, тревожная теплота. Сначала это была лишь лёгкая лихорадка по ночам, когда она просыпалась в поту, сбросив одеяло, а через минуту уже мёрзла, кутаясь в него с головой. Потом пришла болезненная острота чувств. Запах смолистых дров из печи вдруг стал таким густым, что вызывал лёгкое головокружение. Звон посуды на полке отдавался неприятным звоном в висках. Даже привычный шум ветра за окном казался навязчивым и раздражающим. А потом началось то, что она ненавидела больше всего: тело стало жить своей отдельной, властной жизнью. Внизу живота поселилось тягучее, тёплое напряжение, то затихающее, то нарастающее волнами. Она ловила себя на том, что трёт лодыжки одна о другую под столом, не в силах усидеть на месте. Кожа стала невыносимо чувствительной: грубоватая ткань платья раздражала, а случайное прикосновение матери к плечу заставляло вздрагивать, будто от ожога. Всё её существо, помимо её воли, настраивалось на поиск, на ожидание. И оно знало, кого ждёт. Каждый его приход теперь был испытанием. Она слышала его шаги на крыльце раньше всех — её слух будто настраивался именно на этот ритм. Его запах, ворвавшись в дом с морозным воздухом, ударял в голову, как крепкий мёд. От него перехватывало дыхание, а в низу живота вспыхивало знакомое, постыдное тепло. Она сидела, опустив глаза на шитьё, и чувствовала, как по её спине, под одеждой, бегут мурашки — дикий, животный отклик на присутствие альфы. Её собственное тело предавало её с каждым вздохом, превращая в пленницу глупых, базовых потребностей, в то время как душа всё ещё цеплялась за холодное отчаяние и обиду. Течка была не просто неудобством. Она была капитуляцией её плоти перед тем, против чего так яростно бунтовал её разум. Невольно вспомнилась первая течка. Тогда было лето. Они с Тэхёном на просторном лугу собирали цветы одуванчиков для отвара. Солнце припекало, воздух звенел от стрекоз. Сначала она почувствовала лишь странную слабость, потом мелкие, режущие спазмы внизу живота, от которых дыхание сбивалось. Ей стало душно и тесно даже на этом бескрайнем поле. Тэхён почуял сразу. От неё потянулась сладкая, тягучая вуаль запаха, душная и будоражащая. Он не хотел становиться тем, кто будет объяснять ей, что происходит с её юным телом, но выбора особо и не было. Успокаивающе поглаживая омегу по волосам, плечам и рукам, Ким медленно вел ее в лазарет.  Там Тэхен быстро приготовил подавляющий, но безвредный отвар. Горький напиток практически свел все боли на нет, оставив лишь дрожь в коленях и желание спать. А он, закончив с отваром, присел на край топчана и просидел так, пока она не задремала, его молчаливое присутствие было тогда её главным лекарством. Первую течку укротили травами и знакомым, надёжным спокойствием. Теперь всё было иначе. Не было ни летнего луга, ни Тэхёна, готового взять её за руку и отвести в безопасное место. Была зима, запершая её в четырёх стенах и резкие, куда сильные боли, чем в первый раз.  — Ари, детка, что с тобой? — мама поспешно вошла в комнату, смахнув со лба прядь волос. Она замерла на пороге, нос её заметно дрогнул. — Ох, ну и запах… Не дожидаясь ответа, женщина бросилась к окну и с силой распахнула его. В комнату ворвалась струя ледяного, чистого воздуха, закружились снежинки. Но сладкий, тяжёлый аромат, исходивший от Ари, лишь слегка колыхнулся, не желая рассеиваться. Ари сжалась на кровати, вцепившись пальцами в низ живота, где очередной спазм скрутил всё внутренности узлом. — Б-больно… — выдохнула она, и в голосе прозвучала детская беспомощность. — Боги, подожди, милая… — мать метнулась к ней, но руки её повисли в воздухе, будто она боялась прикоснуться. — Я сейчас же позову твоего альфу. Это его долг — быть с тобой рядом в такую минуту. Он должен тебя успокоить. — Мама! — голос Ари сорвался на крик, полный паники. — Не надо Чимина… Пожалуйста. Мне нужно к Тэхёну. Он поможет… Он знает, что делать. Мать отпрянула, будто её ударили. Её лицо исказилось от непонимания и страха. — Что ты такое говоришь, глупая? Какой ещё Тэхён? Чем он тебе может помочь сейчас? Рядом должен быть твой альфа, твой жених! Ари сжала губы, чувствуя, как жар от стыда смешивается с жаром течки. Она в тоске закрыла глаза. Конечно, мать ничего не знает. Не знает, что именно Тэхён, с его травами и спокойными руками, помог ей тогда. Мать посчитала бы его отвар ядом, кознями, которые навсегда лишат её дочь возможности дарить жизнь. Поэтому они с Тэхёном молчали.  — Нет! Я не хочу, чтобы ты звала его… Я не готова к такому… — Ари жалобно скулила, натянув одеяло до самого подбородка. Её глаза, широкие и испуганные, блестели от непролитых слёз. Мать стояла над ней, и её лицо, обычно мягкое, застыло в строгом выражении. — Это своеволие, дочка, — проговорила она, — по законам нашей стаи, ты и Чимин после обручения тесно связаны. И все невзгоды, все радости вы должны делить на двоих. Я не могу нарушить наши же устои. За такое может последовать наказание не только для тебя, но и для нашего дома. — Она наклонилась ближе, и голос её стал тише, но оттого не менее непререкаемым. — Ты юная омега в течке. Ты должна быть утешена и защищена лишь своим альфой, своим женихом. А не дразнить своими запахами и причудами чужих альф, вводя их в искушение и позоря наш род. Ты понимаешь? — Я не выйду из этой постели, — Ари снова всхлипнула, — я никого не стану дразнить… Прошу тебя, пожалуйста… Оставь меня. — Как я могу глядеть на то, как ты мучаешься? — в голосе матери прорвалась боль, и она села на край кровати, пытаясь поймать взгляд дочери. — Ты же вся скрючилась от боли! Зачем ты терпишь? Не нужно бороться с этим. Это природа так распорядилась, вот и позволь ей взять бразды правления, подайся своему альфе, и ты сама увидишь, как тебе полегчает. Всё напряжение уйдёт, боль утихнет… — Не надо… — Ари отвернулась к стене, сжимая веки, чтобы не видеть материнского сострадания, которое казалось ей сейчас самой страшной пыткой. — Я не хочу…  — Бесполезно с тобой спор вести, — Хэсу с усталой покорностью поднялась с края кровати. — Ты всегда была и останешься упрямицей. Она бросила взгляд на окно, где за стеклом уже густели синие зимние сумерки. — Уже вечереет. Чем быстрее пойду, тем скорее вернусь к тебе с помощью. Боль и страх смешались в одно целое. Ари трясло от лихорадки. Она приподнялась, чтобы убедиться — мама действительно ушла. В доме стояла пустая тишина, нарушаемая только завыванием ветра за стеной. С глухим стоном она упала обратно на подушку. Мысли метались, не находя выхода. Бежать?  Бежать в таком состоянии было безумием. Но страх перед нежелательной близостью перевешивал всё. Сквозь стиснутые зубы у неё вырвался судорожный, громкий свист, когда очередной спазм скрутил живот. Боль пронзила всё тело, заставив сильно зажмуриться. Кое-как поднявшись с кровати, она на негнущихся ногах подошла к распахнутому окну. Метель кружила за стеклом, завывая в темноте. Хорошо хоть, в такую погоду на улице не было ни души. Она выглянула и посмотрела вниз. Метра два до земли. Вряд ли сломает что-нибудь, но ушибы будут точно, а организм и без того ослаблен. Ари оглянулась в поисках чего-нибудь тёплого. Вся верхняя одежда висела в шифоньере в горнице. Выбора не оставалось. Она схватила ещё тёплое одеяло, накинула его на плечи, кутаясь как могла. Но босым ногам придётся ох как непросто… Всё же это было лучше, чем то, что должно было случиться, если бы она осталась. Она перекинула ногу через подоконник, и ледяной ветер со снежной пылью ударил прямо в лицо, заставив резко вдохнуть. Вторую ногу вытащила с трудом, цепляясь пальцами за промерзшее дерево рамы. На мгновение она повисла на руках, всё тело напряглось в ожидании удара. А потом разжала пальцы. Падение было коротким и стремительным. Удар о землю пришёлся не на ноги, а на всё тело сразу: жёстко, с глухим, отдающим в кости стуком. Воздух вырвало из лёгких свистящим выдохом. Но это было не самое страшное. В момент касания с мёрзлой, неровной землёй правая нога подвернулась под неё. Раздался не хруст, а тупой, влажный щелчок где-то глубоко внутри, в районе лодыжки. Сначала лишь оглушающая пустота, а потом, через долю секунды, её накрыло волной такого белого, пронзительного жара, что в глазах потемнело. Это была не просто боль. Это было ощущение, будто кость на миг перестала быть частью тела, а потом впилась обратно острыми, рваными краями. Горло сдавил беззвучный крик. Она рухнула на бок в рыхлый снег, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Ари попыталась встать, и мир поплыл, окрасившись в багровые пятна. Правая нога пронзила её белым, острым криком боли. На неё опереться было немыслимо. «Только бы дойти…» — выдохнула она в ледяной воздух, и слова превратились в облачко пара. Хватаясь за шершавое, намёрзшее бревно стены, она поднялась на левую ногу, волоча за собой другую, как чужую, мёртвую ношу. Бег был немыслим. Получались лишь жалкие, пьяные прыжки: толчок, хруст снега, пронзительная боль в лодыжке, снова толчок. Каждый раз, когда стопа больной ноги касалась земли, даже мимолётно, в горле вставал ком, а в глазах темнело. Одеяло тянуло вниз мокрым грузом, босые ноги горели, потом немели, потом снова горели, уже от мороза. Она пробиралась сквозь спящее поселение, сквозь свинцовую пелену метели. Снег бил в лицо, забивался в рот, хрустел на зубах. Ветер выл, заглушая её собственное прерывистое дыхание. Внутри бушевало два огня: низкий, тлеющий жар течки и яркий, режущий пожар в ноге. Она уже не думала, лишь плыла на волне инстинкта, как подраненная лань, к тому единственному месту, где могло быть спасение. К горячо любимому брату, который точно поможет.  Она добралась до лазарета, всё также волоча за собой ногу, которая теперь горела не только холодом, но и внутренним, глубоким надрывом, и её глаза, залепленные снегом, отчаянно искали в тёмном квадрате окна тот самый жёлтый, спасающий свет, что всегда означал пристань и покой, но окно было чёрным и безжизненным, отражая лишь бледное сияние снежной ночи. Ари прислонилась спиной к обледенелой стене, и в этот миг холод дерева, пробивающий сквозь мокрое одеяло, показался ничтожным по сравнению с тем пожаром, что полыхал внутри, — лава её течки растекалась по внутренностям тяжёлыми, густыми волнами, выжигая всё на своём пути, заполняя живот и грудь нестерпимым жаром, который заставлял кожу пылать, а дыхание сбиваться, и сквозь этот всепоглощающий огонь лишь тупо, но неотступно ныла и пульсировала нога, напоминая о своем предательстве. Она протянула дрожащую руку, пальцы нащупали железную скобу двери, и она дёрнула её на себя, но тяжёлая дубовая дверь не поддалась, оставаясь глухой и неподвижной: тогда Ари начала стучать. Сначала робко, потом всё отчаяннее, пока в тишине, нарушаемой лишь воем ветра, не зазвучал глухой, беспомощный стук её кулаков, но в ответ не раздалось ни шагов, ни скрипа засова, только её собственное прерывистое, свистящее дыхание. Тэхёна не было. «Нет, нет, нет…» Ужас сковал её сердце, вцепился в горло костлявыми пальцами и сдавил так, что дыхание превратилось в хриплые, прерывистые всхлипы, а в груди всё билось и металось в немой агонии. Что же теперь делать? Не возвращаться ведь обратно? Да и сил уже оставалось совсем мало… Ари не раздумывала долго: сквозь слёзы и скулёж, почти не осознавая своих действий, она двинулась вперёд, отталкиваясь от земли здоровой ногой и волоча за собой другую, которая отзывалась на каждое движение вспышками такой острой боли, что в глазах периодически плясали красные пятна. Перекинуться зверем в таком состоянии было невозможно — её тело, и без того ослабленное течкой, а теперь ещё и покалеченное, окончательно предало её, отказавшись подчиняться даже базовым инстинктам, оставив лишь эту жалкую беспомощность и неумолимое ощущение, что путь её заканчивается здесь, в этом ледяном мраке, где некому было прийти на помощь. Она не помнила, как добралась. Ноги, подкошенные болью и слабостью, сами принесли её к знакомому, полуразрушенному силуэту старой фермы — месту, которое в детстве было крепостью, убежищем от любых бед. Ещё волчатами, они часто играли тут в прятки.  Ари проскользнула внутрь через знакомую расшатанную доску в стене. Было холодно, почти так же, как на улице, только без пронизывающего ветра. И темно. Лишь тусклый, желтоватый свет от одинокой лампы на столбе снаружи пробивался сквозь щели в стене и разбитое оконце, ложась на пол неровными, бледными полосами, в которых кружились пылинки. Воздух здесь был неподвижным, густым от пыли и старого, прелого сена. Высокие, почти до самого тёмного потолка, стоги стояли как немые стражи, отбрасывая глубокие, зыбкие тени.  Омега скинула мокрое, тяжёлое одеяло, и оно упало на земляной пол с глухим, влажным звуком. Сама она осталась в одной ночной рубашке: тонкой, промокшей насквозь, липнущей к телу холодной тканью, которая облепила плечи, грудь, живот, точно вторая, ледяная кожа. Но Ари не чувствовала холода. Она опустилась прямо на пыльную, мёрзлую землю, не заботясь о том, что её ночная рубашка вбирает в себя грязь и сухие травинки. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, сцепив пальцы в замок, и уткнулась лицом в самую середину, носом в колени, в промокшую ткань, пахнущую снегом и ею самой. И беззвучно зарыдала, только плечи вздрагивали и спина ходила ходуном, а из груди вырывались мелкие, судорожные всхлипы, которые она тут же давила, вжимаясь лицом в собственные колени всё сильнее и сильнее, пока не стало больно. И слишком поздно поняла, что находится вовсе не одна. Совсем близко, в темноте, раздалось злое, утробное рычание: низкое, грудное, отдающееся где-то глубоко в груди ужасающей, животной вибрацией, от которой каждый мускул её тела свело судорогой первобытного страха. Ари резко вскинула голову, мокрые волосы прилипли к лицу, и она в страхе заозиралась по сторонам, шаря безумным взглядом по тёмным стогам, по колеблющимся теням, пока наконец не упёрлась взглядом прямо в жёлтые, светящиеся в полумраке глаза.