Поцелованный солнцем

Пожалуйста, прежде чем начать эту главу, хорошо ознакомьтесь с шапкой фанфика, со всеми указанными метками. Это предупреждение.

***

В нос ударил запах мокрой шерсти, горький и густой, смешанный с терпким, древесным ароматом кедра: тяжёлым и доминирующим. Феромоны ворвались в носоглотку настойчиво и властно, заполняя собой лёгкие, и Ари закашлялась так сильно, что схватилась за горло обеими руками, чувствуя, как от этого плотного, удушливого напора перехватывает дыхание. Она попятилась назад, отползая по холодной, пыльной земле, пока лопатки не упёрлись в колючий стог сена, и сухие, острые стебли не впились в её влажную кожу через тонкую ткань рубашки. Перед ней, растянувшись во всей своей звериной мощи, возлежал огромный, чёрный волк. Он даже не пытался скрыть своего недовольства, напирая на неё одной лишь своей властностью. Шерсть его была такой же чёрной, как эта бесконечная, беспросветная ночь за стенами фермы, а сам он — пугающим, как сама смерть. Точно сама косая пришла по душу Ари, приняв обличие зверя, чтобы забрать её из этого ледяного, промозглого укрытия туда, откуда уже не возвращаются. — Я очень громко кричу, — голос Ари сорвался на хриплый, надломленный шёпот, но она яростно, отчаянно зашептала в темноту, впиваясь ногтями в сухое сено, — не приближайся. Не смей подходить ко мне. Волк даже ухом не повёл, ни единым мускулом не дрогнул на его чёрной, лоснящейся морде. Лишь рычание стало глубже, низкое и вибрирующее, пробирающее до самого позвоночника, заставляющее каждый волосок на её коже встать дыбом, а сердце биться где-то в горле быстрыми, паническими ударами. Слёзы текли безостановочно, горячие и солёные, прокладывая мокрые дорожки на ледяных щеках. Ари смахивала их ладонями, яростно, почти зло, размазывая по лицу вместе с грязью и пылью, потому что хотела казаться храброй. Хотела утопить в себе этот всепоглощающий ужас, убить его одной лишь силой воли, доказать себе и ему, что она не жертва, не беспомощный зверёк, загнанный в угол. Но страх уже пророс в неё глубокими корнями, сковал каждую мышцу, каждую мысль, оставив лишь это жалкое, бесполезное бормотание в темноту.  Оборотень жадно вдохнул сладкий, тянущийся шлейфом запах омеги, и ноздри его чёрной, влажной мочки широко раздулись, вбирая в себя этот дурманящий аромат. Во рту у него скопилась слюна, — так вкусно, так нестерпимо вкусно она пахла, этим своим жаром, этой отчаянной, испуганной плотью, готовой к принятию. Он медленно, плавно выпрямился во весь свой могучий рост, расправив широкую грудь и мощные лапы, и шерсть на его загривке встала дыбом, делая его ещё больше, ещё страшнее. Глаза его горели тем же ровным, дьявольски жёлтым огнём, не предвещающим ни пощады, ни снисхождения. Ари замотала головой, часто и мелко, будто пытаясь стряхнуть с себя это наваждение, этот бесконечный, затянувшийся кошмар. Она не верила. Не могла поверить в то, что такая дикая, нелепая, жестокая участь могла выпасть именно ей. Той, что когда-то беззаботно бегала по летним лугам, собирая одуванчики и веря в светлое, простое будущее. Она выставила перед собой тонкую, бледную, дрожащую руку, с едва затянувшимся шрамом на запястье. Смешной, жалкий защитный жест, который, конечно же, не мог остановить его. Волк склонил голову набок, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку — или, быть может, на любопытство. Он сделал шаг вперёд, и его огромная, чёрная лапа бесшумно опустилась на пыльную землю. Ари чувствовала жар, исходящий от его огромного тела, слышала тяжёлое, ровное дыхание зверя. Её рука всё ещё была поднята, но пальцы уже не слушались, мелко подрагивая в холодном воздухе. Волк сделал ещё один шаг к ней. Мышцы под чёрной шерстью напряглись, перекатились волной, и следом раздался тихий, влажный хруст, от которого у Ари свело челюсть. Шерсть начала втягиваться обратно в кожу, оставляя после себя гладкую, смуглую плоть. Лапы удлинились, меняя форму, становясь пальцами рук и ног. Позвоночник выгнулся дугой, перестраиваясь, сокращаясь, и хруст этот был мерзким, неестественным, но почему-то тихим, будто зверь не хотел пугать её больше, чем уже напугал. А потом перед ней предстал человек. Молодой парень, но тело его было телом воина — широкие плечи, рельефная, подтянутая грудь с чёткими линиями мышц, плоский живот и сильные, длинные ноги. Кожа его смугло мерцала в тусклом свете, отбрасывая тёплые отблески на пыльный воздух фермы. Он был абсолютно обнажён, и Ари не посмела опустить взгляд ниже ключиц: вцепилась глазами в его лицо, в эту резкую, опасную красоту, боясь увидеть что-то ещё, что нельзя будет забыть. Волосы его были чёрными, глубокого, плотного чернильного оттенка, чуть вьющиеся на концах и влажные, словно он только что вышел из воды. Неровные пряди падали на лоб, почти закрывая брови, и от этого взгляд его казался ещё более тяжёлым, исподлобья. Лицо было молодым, почти мальчишеским, но в нём уже прорезалась та жёсткая, хищная красота, что бывает у зверей, научившихся убивать. Глаза его, всё те же жёлтые, теперь обрамлённые чёрными ресницами, смотрели на неё с голодом.  Она заскулила от спазма, скрутившего низ живота в тугой, пульсирующий узел. Напоминание о её шатком, беззащитном положении, о том, что тело её предаёт снова и снова, не спрашивая разрешения. Ари сильнее вжалась в колючее сено, вдавливая лопатки в его податливую, шуршащую толщу, будто пыталась стать частью этого стога, раствориться в нём, исчезнуть. — Не… подходи… — Твоя мама не говорила тебе, что провоцировать больших и опасных зверей — это очень плохо? — бархатный, обманчиво ласковый голос залился в уши, — Меня сводит с ума твой запах. — Я помешала тебе? — голос её дрожал, срываясь на отчаянный, заискивающий шёпот. — Ты, должно быть, устроил здесь ночлег и отдыхал… Прости, пожалуйста. Я сейчас же уйду, я мигом, я только… Ари предприняла отчаянную попытку подняться, опираясь на здоровую ногу и хватаясь пальцами за сухие, колючие стебли сена, но стоило ей перенести вес на правую лодыжку, как нога подвернулась, и она с тихим, жалобным скулежом грохнулась обратно на землю, взметнув в воздух облачко пыли. Она совсем позабыла о больной ноге. Чёрт… — Что такое? Не можешь встать? — в голосе брюнета прорезалась открытая, не скрываемая насмешка. Он даже не улыбался, но глаза его, эти жёлтые, дьявольские глаза, смеялись. — Не утруждайся, — добавил он мягко, — всё равно к земле прижатой окажешься. Это не могло быть правдой. Что угодно, только не это. Не после всего, что она вынесла сегодня — после боли, после бега по снегу босыми ногами, после вывихнутой лодыжки, после пустого лазарета. Не после того, как она думала, что достигла дна, что хуже уже некуда, что самое страшное осталось позади. Только не это. Подобно рухнувшим небесам. Подобно тому, как земля уходит из-под ног, но она и так уже на земле, и падать дальше некуда, но она всё равно падает — в этот жёлтый, немигающий взгляд, в этот бархатный, насмешливый голос, в эту реальность, которая оказалась страшнее любого кошмара. Ари прикусила нижнюю губу. Сильно. До тех пор, пока на зубах не появился металлический, тёплый привкус крови. Боль отрезвила на миг, но этого хватило, чтобы слёзы, наконец, снова хлынули из глаз горячим, неконтролируемым потоком. Она не могла их остановить. Не могла больше притворяться храброй. Не могла даже дышать ровно, каждый вдох вырывался из груди сиплым, надорванным всхлипом. — Я… Я помолвлена, — выдавила Ари, и слова вышли разбитыми, перемешанными со всхлипами, и она сама не была уверена, прозвучали ли они вообще связно или это был просто жалкий, беспомощный лепет загнанного в угол зверька. — П-прошу… Не надо… — Я знаю, — вдруг ответил дьявол. — Ни для кого не секрет, что юная красавица, дочь кузнеца обручилась с моим… — он нарочито растянул паузу, и в этой затянувшейся тишине было слышно только прерывистое дыхание Ари и далёкий вой ветра за стенами фермы, — …братом. Точно в этот миг голову окунули в ледяную воду: она забилась в ноздри, уши, рот, ледяным потоком хлынула в лёгкие. Ари выпучила глаза, отчаянно впиваясь взглядом в его лицо, в эти чёрные, влажные кудри, падающие на лоб, в этот хищный, молодой изгиб челюсти, в родинку, что темнела под нижней губой, и пыталась хоть что-то вспомнить. Хоть одну зацепку. Хоть одно слово, сказанное о нём шёпотом, хоть один предостерегающий взгляд старших. Чон Чонгук. Младший сын вожака. Тот, о ком никогда не говорили плохо. Никогда. Она силилась припомнить хоть одну сплетню, хоть один слух, хоть один косой взгляд в его сторону, но память услужливо подсовывала лишь скудные, обрывочные картинки. Он любит свободу. Исчезает в лесах на недели, возвращается с добычей. Охотится в одиночку. О нём ведь не говорят плохо. Никогда не говорили. Потому что зверя, которого не могут приручить, предпочитают не злить. О нём просто молчат. И ждут, когда он уйдёт обратно в свою темноту. — Хорошо, очень хорошо, ты знаешь, — Ари вытерла рукавом мокрой, липнущей к телу рубахи слёзы. Голос её дрожал, но она старательно пыталась вложить в него хоть каплю той спокойной, рассудительной интонации, которая могла бы убедить его в её здравомыслии. — Тогда, может, ты поможешь мне дойти до моего дома? Я буду очень благодарна тебе. Уверена, что и твой брат тоже… Она запнулась на мгновение, сглотнув горький ком, и продолжила, уже быстрее, захлёбываясь словами: — Я просто заблудилась… Шла к лекарю, а его не было… Решила поискать, но вот… Занесло как-то… Сама не заметила, как оказалась здесь. Если ты проводишь меня, я… — Почему мой брат не следит за своей течной омегой? — Вот так прямо, в лоб.  — Ему плевать, что с ней могут сделать в тёмную, длинную ночь? — продолжил Чонгук всё тем же обманчиво спокойным, почти задумчивым тоном. — Плевать, что её запах разносится ветром за пределы поселения, дразня каждого альфу в округе? Плевать, что она одна, босая, в одной мокрой рубашке ползёт по снегу неизвестно куда? Он склонил голову к плечу, и мокрая чёрная прядь упала ему на глаза. — Или ты просто решила не говорить ему об этом? Скрываешь свою течку от собственного жениха? Видел насквозь…  — Уверена, он уже ищет меня, я просто… — Просто что? — Чонгук наклонился к ней, и его лицо оказалось столь близко, что она различала каждую свою перепуганную тень, дрожащую в глубине его зрачков. — Ты продолжай. Не смей стыдиться. А после, его горячие, сильные руки с жилистыми пальцами легли на её колени, что она в страхе поджала к самой груди. И одним резким движением потянули вниз. Ари не успела даже пискнуть. Она просто рухнула навзничь, и лопатки её с глухим стуком встретились с притоптанной землей. Из груди вырвался лишь сиплый, обезумевший всхрип.  Она глядела на него снизу вверх, широко распахнув глаза, и во взгляде том не осталось уже ни мольбы, ни упования. Лишь голый, леденящий кровь ужас. — Какой же приятный сюрприз мне преподнесла эта ночь. Судьба, не находишь? — Ты… ты хоть понимаешь, что творишь? — Ари с трудом выдавливала из себя звуки, лёгкие горели, а в горле застрял колючий, солёный ком. — Я невеста твоего брата… — Мы, кажется, уже разобрались с этим, нет? — Ты… ты не посмеешь. Чимин… он убьёт тебя. Чонгук тихо усмехнулся. — Брат, — повторил он задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — Чимин. Мой старший брат. Тот, кто должен оберегать свою пару, а не бросать её одну в самую лютую ночь.  Тот, кто, я даже уверен, не в курсе, в каком состоянии ты находишься.  Он наклонился ниже, и его горячее дыхание коснулось её щеки. — Скажи мне, Ари, — имя он произнёс медленно, смакуя каждый звук, словно перекатывал на языке спелую ягоду, — кто из нас двоих на самом деле заслуживает смерти? Я, ни в чём не повинный волк, что лишь скрывался от бури и решил переждать её здесь? Или он? Она молчала. Только смотрела на него снизу вверх расширенными, мокрыми от слёз глазами, и губы её мелко подрагивали, не в силах сложиться ни в слово, ни в мольбу. — Он, — продолжил Чонгук всё тем же ровным, почти задумчивым голосом, — кому досталась самая прекрасная омега во всём поселении, но кто не способен даже уберечь её от собственной глупости и отчаянного бега в ночи? Или я, кому от рождения не досталось ничего, кроме леса, свободы и вечного одиночества? Чонгук оскалился, сверкнув белоснежными, острыми клыками.  — Так кто же, Ари? Кого ты готова винить в том, что этой ночью всё пошло не по вашему, распрекрасному, распланированному плану? — Отпусти меня, я обещаю, я никому ничего не расскажу… Клянусь тебе, слышишь? Ни единой душе… — Ты ещё не поняла? Чонгук перебил её.  — Я дикое, грубое животное, которого ты, маленькая, хрупкая омега, разбудила среди ночи. Я не несу никакой ответственности за всё то, что произойдёт между нами. Таковы наши правила, наши законы. Ты спровоцировала — ты и ответишь. Так что, можешь смело потом бежать и рассказывать об это всем, кого встретишь на пути. Он помолчал, давая ей время осознать услышанное. — Верный ответ крутится у тебя на языке, я уверен. Подумай хорошенько. Он прикоснулся к её щеке тыльной стороной ладони — очень бережно, но Ари дёрнулась прочь, словно обожглась раскалённым железом, и вжалась лицом в холодную, колючую землю. — Ты виновата, — произнёс он тихо, без тени сомнения, будто выносил приговор. — И только ты одна. А я всего лишь животное, что пустило в ход свои инстинкты. У Ари не осталось больше сил бороться. Тело, измотанное болью, холодом и бесконечным, изнуряющим страхом, перестало слушаться. Ткань нижнего белья, тонкая и влажная от растаявшего снега, предательски намокла ещё сильнее. Тёплые, тягучие сгустки смазки пропитывали её, липли к бёдрам, и она чувствовала этот позорный, неконтролируемый отклик своего тела каждой клеткой израненной кожи. Её природа, её проклятая, несправедливая сущность омеги, сдавалась без боя, покорённая чужим, доминирующим феромоном. Чонгук даже не пытался этого скрыть. Он подавлял её волю медленно, неумолимо, как прилив подминает под себя песок на берегу. Его запах становился гуще, насыщеннее, он заполнял её лёгкие, проникал в кровь, туманил разум. Она зажмурилась, и из-под плотно сомкнутых век всё равно выскользнула последняя, горькая слеза. Треск ткани, разрываемой грубыми, нетерпеливыми пальцами, прозвучал в тишине фермы оглушительно. Тонкая, мокрая рубаха не выдержала напора, и холодный воздух ударил по обнажённой, покрытой мурашками коже. Ари не успела даже вскрикнуть, только всхлипнуть сипло, надорванно, когда его тяжёлое, горячее дыхание коснулось её щеки. Чонгук провёл языком по линии её челюсти: медленно, смакуя, пробуя на вкус солёную влагу её кожи. Спустился ниже, к шее, туда, где билась тонкая, испуганная жилка, и укусил, но не больно, почти играючи, примеряясь к плоти, как волк примеряется к горлу загнанной лани. Ари дёрнулась, но его руки уже сомкнулись на её бёдрах, раздвигая их в стороны грубо и бесповоротно, и она почувствовала, как его колено вклинивается между, не позволяя сомкнуть ноги обратно, лишая последней, жалкой защиты. Всё её тело билось в агонии: мелкой, неконтролируемой дрожью отчаяния. Тошнота подкатила к горлу, горячая и кислая, смешиваясь с привкусом крови на прикушенной губе. Она предприняла ещё одну никчемную, обреченную попытку оттолкнуть его. Выставила руку вперёд, и упёрлась ладонью в его разгоряченную и твердую грудь. Зверя это позабавило. Чонгук легко перехватил её запястье, будто пушинку, и медленно приподнял её руку над головой, прижимая к земле. На миг его пальцы замерли, оглаживая большим пальцем то самое место, где под тонкой, бледной кожей проступал бледный, рельефный шрам. Тот самый, что кричал о её принадлежности другому альфе. Не абы какому, а его родному брату. — Ох, — выдохнул он, — как же ему будет неприятно. Он склонил голову, разглядывая шрам, будто видел в нём не просто отметину, а вызов. — Я собираюсь отобрать у него хотя бы это. Ари дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но его хватка была железной. Он даже не заметил её сопротивления. Или просто не придал ему значения. — Ты пожалеешь… Но это мало волновало Чонгука. Он вообще, кажется, не слышал её слов. Всё его существо, каждая клетка разгорячённого, напряжённого тела была сосредоточена на одном её запахе, густом и сладком, заполняющем лёгкие, дурманящем рассудок. Он дышал жадно, глубоко, вбирая в себя этот аромат вместе с её страхом, вместе с её беспомощностью. Течная омега, распластанная под ним, дрожащая и покорная, и его собственное, мучительное, нестерпимое возбуждение, требующее выхода. Он устроился удобнее между её стройных, бледных ног, раздвинутых его коленями. Прижался лишь на пробу: почти осторожно, пробуя на ощупь податливость разгорячённой плоти. Ари задохнулась. Твёрдое, горячее прикосновение там, в самом низу, куда он осмелился прижаться, выбило из лёгких весь воздух разом. Она дёрнулась всем телом, забилась, как пойманная птица, и с размаху ударила пяткой по его икре. — Боже… Нет… Нет… нет… — она мотала головой из стороны в сторону, вжимаясь затылком в холодную, пыльную землю, будто пыталась провалиться сквозь неё, исчезнуть, стать невесомой, несуществующей. Чонгук склонился ниже, почти касаясь губами её виска. — Если перестанешь так биться, — выдохнул он ей в самую кожу, — то может, даже не порву тебя. Чонгук больше медлить не стал. Крепко сжав бёдра Ари, он с силой развёл их в стороны, подчиняя её тело своему удобству. Она почувствовала, как его плоть скользнула по влажным от смазки половым губам и коснулась самого сокровенного места. Сердце её билось где-то в горле — часто и отчаянно, как у загнанной добычи в последние мгновения перед тем, как хищник смыкает челюсти на её горле. Он толкнулся. Узкие, не готовые принять его стенки сопротивлялись, и тогда он надавил сильнее, грубее, ломая эту преграду. Пронзительный, полный агонии крик сорвался с её губ.