Поцелованный солнцем

Рано или поздно любая ложь раскрывается: хоть десять замков на неё повесь, хоть под землёй закопай. Можешь язык себе вырвать, чтобы уж наверняка эта правда наружу не всплыла, но она всё равно прорастёт — раскалёнными иглами впиваясь под кожу, с силой выбивая почву из-под ног. Говорят, после такого должно наступить облегчение. Смотри, тебя ведь больше не обманывают, самым сокровенным делятся, выворачивают душу наизнанку. Ты во лжи жить хотела, глупая? Нравилось греться в иллюзиях? В той хрупкой сказке, где всё хорошо, где жизнь наконец-то налаживается, а сердце трепещет в груди от наполняющих его чувств? Как там ещё говорится? Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Да ни черта подобного. Как же хорошо было купаться в этой лжи! На языке её сладость таяла самым вкусным, самым желанным десертом. Ари и сама знала, каково это: хранить тайну, смотреть в глаза и врать, утаивать, недоговаривать. Полегчало тебе, милый, от твоей правды? Ей вот — совсем нет. Интересно, сколько ещё боли способно перенести человеческое сердце, прежде чем капитулировать, сдаться и остановиться навсегда? — Ты язык проглотила? — продолжает бить наотмашь Чимин. Не наигрался ещё? Зачем он это делает? Больно ведь, невыносимо больно. Язык к нёбу прирос от ужаса, не проглотила она его. Тяжесть его слов, даже толком не долетев до слуха, уже ложилась на плечи неподъёмным грузом, придавливая, вминая в грязный пол. Жаль только, что не впервой.  Недостаточно унижений на сегодня, давай продолжим, ломай её дальше. — Я как дурак всё это время боялся лишнее слово ляпнуть, ненавидел себя за то, что принял решение на эмоциях, — Чимин горько усмехается, качая головой. — Ты ведь казалась такой хорошей, невинной, маленькой. Я тебя глупой считал просто потому, что не знал! Я прогадал, Ари. Вместо камней, которые я собирался закинуть под колёса собственной семье, я сам под эти колёса и угодил. Когда заговорил с тобой впервые, когда увидел этот твой вздёрнутый нос, твои жалкие попытки игнорировать меня и ни во что не ставить… я ведь сдулся. Он заглядывает ей прямо в глаза, но видит там лишь сплошную пелену слёз. Лицо Чимина перед ней расплывается, позорно размывается. Вот бы его вообще смыло из её жизни. Вот бы по щелчку пальцев повернуть время вспять и исправить все ошибки. — Я думала, тебя заставили… как и меня, — наконец Ари выдавливает из себя хоть какие-то слова. Её руки в защитном, глубоко уязвимом жесте судорожно обхватывают собственные плечи. Но это даже не уязвимость. Это стыд. Чистый, выжигающий внутренности стыд. Её не просто использовали, её буквально швырнули на рожон. Подставили под удар. — Можно и так сказать, — глухо отзывается альфа. — Я ведь ни жениться, ни становиться вожаком не желал. Меня к этому усиленно подталкивали, и я лишь решил хоть где-то выделиться, сделать по-своему. Не хотел, чтобы у них всё складывалось так гладко, мечтал накосячить назло отцу. А в итоге… лишь себе хуже сделал. Чимин проходится по омеге нечитаемым, тяжёлым взглядом, и на мгновение его глаза задерживаются на её обнажённых ногах. От этого короткого осмотра Ари чувствует себя ещё более грязной, осквернённой до самого основания. — Перестарался я. Слишком сильно в себя поверил. Ты так ловко обвила меня своими сетями, что я просто потерял бдительность. Влюбился, как мальчишка. Ты слышишь меня вообще? Я влюбился в тебя. Я виноват перед тобой, Ари. Если там… — он делает неопределённый жест, указывая на её грудь, прямо туда, где испуганно бьётся сердце, — если там до меня был кто-то другой, кого ты любила… то прости меня. Я не имел права так с тобой поступать. Ари заходится в удушливом, раздирающем горло кашле. Слёзы катятся по щекам, они уже живут отдельной, своей собственной жизнью на её измученной коже, полностью забрав бразды правления. Внутри неё поднимается бешеная, ядовитая волна. Ей хочется закричать, рассказать ему всё, ударить его уже собственной правдой!  Надо же, посмотрите на него: ты родным решил отомстить, а твой родной брат, не намереваясь так просто сдаваться, пришёл и обесчестил твою невесту! Ты хотел сделать ему плохо? А он твоё, личное, самое сокровенное в грязь окунул и растоптал!  Полегчало теперь, милый?! Ноздри Чимина всё ещё широко раздуваются, жадно вдыхая сладкий омежий запах, смешавшийся с его собственным. Он всё ещё находится во власти своих инстинктов, но боль в сердце, там, под рёбрами, оказывается сильнее природы. Неужели его маленькая жена никогда по-настоящему ему не принадлежала? Он ведь отобрал её у Чонгука, прямо из-под носа увёл, присвоил себе против её воли. Забрал. А ведь она никогда Чонгуку и не принадлежала! Пока тот сопли на кулак наматывал, ждал её взросления и стеснялся даже подойти, оставаясь лишь сторонним наблюдателем — Чимин выпрыгнул вперёд и насильно связал её с собой. Разгребай теперь. Она, оказывается, уже была отдана другому. Сама себя отдала. Подарила. Разгребай, ну же! Чего ты молчишь? Что ты теперь будешь делать? — Нужно время. Нам обоим нужно хорошенько всё обдумать, — Чимин поспешно отворачивается, не в силах больше выносить этого зрелища. — Ты только не думай… я тебя никуда не гоню. Выбрось даже мысли такие из головы. Ничего подобного не будет. Мы оба хороши, оба виноваты друг перед другом. Расхлёбывать это дерьмо тоже будем вдвоём. Входная дверь с грохотом хлопает. Он не дожидается от неё ответа, не даёт сказать ни слова — просто трусливо уходит, оставив Ари одну. —- О родителях Ари больше не думает: ни о нежных руках матери, ни о теплом голосе отца. В этой кромешной тьме для них просто не осталось места. Но вопреки всему ей вспоминается смех и квадратная улыбка Тэхена, их совместные, чистые детские шалости. Запах сушеных трав, бесконечные желтые цветы на лугу — это одуванчики, отвар из которых, как он всегда говорил, очень полезен. Она вспоминает холодное, прозрачное озеро на самом краю леса, где Тэхен терпеливо учил её плавать. Вспоминает Хосока, который в шутку часто задирал её, заставляя звонко и беззаботно смеяться. Её собственный смех будто до сих пор несся за ней по пятам из того далекого, безопасного прошлого. Её жизнь была такой короткой, но в ней, оказывается, было так много хорошего. Слепящее летнее солнце, обжигающее плечи, сладкий вкусный компот из малины, редкий шоколад, привезенный из города, и долгие ночные разговоры под одеялом по душам. Было. А теперь — закончилось. Её существование, её жизнь стремительно, с глухим свистом теряет всякий смысл. Теперь омега не знает, куда ей податься, что делать дальше. Как с этим жить? Она изначально не была нужна Чимину: он лишь использовал её как удобный щит и оружие против семьи. Говоря о своей внезапной влюбленности, не думал же он, что она снова ему поверит? Он просто решил успокоить её перед уходом, трусливо надавить на жалость. Мол, смотри, я поступил ужасно, но потом, осознав ошибку, решил исправиться и даже полюбил, а ты как была с самого начала сукой, так ею и осталась. Бедный, несчастный Пак Чимин… Как удобно он вывернул всё наизнанку, сделав её единственной виноватой. А внутри всё вдребезги разбито, не собрать себя обратно, сколько ни пытайся. Ари мысленно прикладывает руку к своим кровоточащим ранам, но фантомная кровь хлещет сквозь пальцы, не останавливается больше. Её тошнит ужасно. Голова идет кругом. Раздается резкий, сухой щелчок. Ари откупоривает крышку от бутылки с керосином, которую нашла около печи. Дрожащим, расфокусированным взглядом она оглядывает хижину Чонгука, в которую пришла где-то час назад, с трудом переставляя ноги после ухода мужа. Она выплакала здесь последние горькие слезы, вычерпала себя до самого дна, но легче не стало ни на йоту. Изначально она шла сюда с твердой, безумной уверенностью, что сожжет его маленький домик. Теперь, после откровений Чимина, она ненавидела Чонгука еще сильнее.  Все её беды, вся её сломанная судьба имели одно конкретное лицо, и оно принадлежало Чон Чонгуку. Как можно испытывать к кому-то светлую любовь, как утверждал Чимин, а потом поступить так грязно? Так низко. Так мерзко и по-животному. Обречь её на вечный позор, зная, что её отдадут брату. Ари ненавидит его. И ненавидит Чимина. Они оба испортили ей жизнь, не оставив от неё даже живого места. Поиграли в свои игры, растоптали омегу, разделили её, как кусок мяса, и пошли дальше жить своей жизнью. Жидкость с резким, химическим запахом начинает тонкой струей литься на деревянный пол, впитываясь в сухие доски. Когда вспыхнула первая искра, огонь отозвался мгновенно, с голодным треском кинувшись по стенам и мебели. Ари отступила к центру, завороженно глядя на распространяющееся пламя, захватывающее всё вокруг. И в этот момент план изменился. Бежать было некуда, да и не к кому. Вместо того, чтобы спасаться, Ари решила остаться. Ей вдруг до безумия захотелось гореть — точно так же, как это старое дерево, легко принимающее яростное огнище, вбирающее его в себя, трескающееся и без сопротивления превращающееся в черные угли. Ари хотела стать пеплом, рассыпаться по ветру, а потом и вовсе исчезнуть, навсегда стерев себя из этой проклятой истории. В груди горело еще сильнее: там её сердце — глупое, вечно ноющее, зачем-то отчаянно желающее жить, трепыхалось, билось о рёбра и, возможно, кричало, умоляя немедленно убежать, спастись. Но разум Ари был непреклонен. Он заглушал этот животный крик, настойчиво шепча поддаться сладкому соблазну смерти. Позволить костлявой утащить себя туда, где больше нет предательства, где никто не сможет прикоснуться к ней против воли, избавив разом от всех мук и страданий. Такая юная, почти ребенок, и уже настолько измученная… Пламя подобралось совсем близко, обжигая ступни и бросая яростные отсветы на её бледное лицо. Сердце совершило последний, самый болезненный толчок и затихло, подчиняясь холодной воле разума. Едкий дым заполнил легкие, вытесняя остатки кислорода и чужих, ненавистных запахов. Ари закрыла глаза, окончательно отпуская себя. Вокруг бушевал злой огонь, но внутри неё наконец-то воцарился долгожданный покой. Терпеть больше было нечего. Её выдернули из этой эйфории очень сильно. Резко. Её будто схватили за шиворот — хотя на деле, может, так оно и было. Кто-то выволок её на морозную улицу, заставил дышать свежим воздухом, вытесняя из легких удушливый дым, который, еще бы немного, и принес бы долгожданное облегчение. Ари долго кашляла, и её глаза ужасно слезились, поэтому ни с первого, ни со второго раза ей не удалось разобрать гневный силуэт, который прикасался к её голым ступням. Те, видимо, были очень сильно обожжены, потому что омега чувствовала запах горелой плоти, но боли, как ни странно, не было. Её мозг просто блокировал эту боль, выставив защиту. Она не замечала ничего вокруг, только её сердце, действительно глупое, продолжало долбиться в груди с еще большим остервенением. Наперекор разуму, наперекор ей самой, оно продолжало бороться за жизнь. — Идиотка! — знакомый голос прозвучал с нестерпимой яростью. Её сильно встряхнули за плечи. — Хотела умереть? Могла бы попросить! Зачем дом мой жечь?! Ари предприняла слабую попытку оттолкнуть его от себя. Невыносимо ей было даже просто слышать его голос, но Чонгук не сдвинулся ни на миллиметр. Он зачерпнул в ладони побольше снега и утопил в нём обожжённые ноги Ари. Девушка зашипела дикой кошкой, чуть не выцарапала ему глаза, но из-за мутной пелены слёз просто мазнула ногтями по его щеке, оставляя бледный след. — Убирайся! — сорванным голосом прокричала Ари. — Ты такая дура… — альфа загнанно дышал, будто вот-вот сам задохнётся и падёт замертво. Казалось, его бешеное сердцебиение звучало даже громче того грохота, что стоял в груди у Ари. Чонгук поднял её на руки, быстро преодолев то слабое, ничтожное сопротивление, которое ещё могла оказать истощённая девушка. А потом она резко утихла. Силы покинули её, и она молча начала всхлипывать, бессильно уткнувшись носом ему куда-то в плечо. Куда он её нёс теперь и зачем — Ари совсем не волновало. Ей было уже всё равно. Ей даже нечего было ему предъявить, потому что глупо пытаться исправить то, что уже окончательно и бесповоротно разрушено.