«Потерянная и потерянный»

Он топит всю свою боль в прохладной воде, заполнившей ванну. Его джинсы потемневшие и тяжёлые из-за пролитых на плиточный пол луж и из-за того, что он ползает по кафелю на коленях, словно безмолвно умоляет господа избавить его от страданий. Он страдает — будто даже сильнее, чем Ханджи, потому что видит, как всё невыносимо сильно меняется. Она же выглядит так, будто не испытывает вообще ничего — ни боли, ни отчаяния, ни сострадания. Фарфоровая кукла с выдернутыми из неё органами, фасад идеального строения так и не достроенного до конца за годы существования проекта. Скорее, заброшенного за ненадобностью, разворованного и разбитого вандалами. А теперь Леви хочет — правда хочет, чёрт возьми — снова наполнить этот дом светом и уютом. Только вот Ханджи против. Она светится насквозь со всех сторон, с какой не поверни — худая, выпотрошенная и измотанная. И россыпь синих вен на предплечьях словно яркие всполохи проблесковых маячков в кромешной темноте трёх часов ночи. К чёрту. Однажды Леви уже уходил. Он хочет уйти снова. Задёрнуть шторку, оставить холодное и худое тело в глубокой ванне с остывающей водой, а затем громко хлопнуть дверью квартиры, надеясь, что забудет дорогу сюда раз и навсегда. Он правда пытался. Удалил номер, закрыл дверь без хлопка и полтора месяца игнорировал сосущее, бредовое, навязчивое чувство, что всё катится в адское пекло. Даже если это звук колёс его адской колесницы — плевать. Было плевать. А потом он услышал голос Ханджи на той стороне вызова, едва различимый и жалкий, словно у выброшенного на улицу в мороз котёнка. А он ненавидит, когда с животными так поступают. Он сам был таким в прошлом. Он говорит «Ханджи?, а через пятнадцать минут перешагивает порог её квартиры — живёт в часе езды, однако торопится так сильно, что не замечает, насколько вдавливает педаль газа в пол, — чего-то, что едва напоминает квартиру — голые стены с минимумом мебели и долгами по коммунальным услугам. Когда-то он хотел переехать сюда и называть это место домом, возвращаться с работы, зная, что его ждут. — Ханджи? — повторяет он. Голос хриплый, уставший и будто не его. Лучше бы он вообще не умел говорить. Она разлепляет заплывшие веки. Тени под глазами вселяют едкий ужас. У нее на лице кожа и кости с космическим колоритом далёких галактик — почти чёрные синяки будто от ударов или полностью обескровленных сосудов. Пугающая картина её некогда яркого и жизнерадостного мира, теперь ставшая лишь болезненным напоминанием об их совместном прошлом. Это жалко и больно. Леви, вероятно, так же больно, как и ей. Проёбанные три месяца жизни, полтора из которых без Леви. Он думал, что его манипуляция сработает — едва ли такое возможно, но ему иногда нравится быть полным идиотом. Он будто сделал только хуже. Она говорила, чтобы он не лез. Он просил её слезть. Оба оказались лжецами. Он просто ушёл, оставив её одну в совершенно опустошённом мире, центром которого стали три миллилитра желтоватой жидкости через тонкую иглу и сладковатый привкус на языке. В некогда ясных глазах поселилось равнодушие. Он плевать хотел на то, что происходит, потому что слабак. Обещал, что забудет, — даже попытался вытравить из головы мысли о ней, — тщетно, прибежал по первому звонку, словно жадный до хозяйской ласки дворовый пёс, хоть и знал, что в следующую секунду хозяин отпихнёт его подальше. Ханджи не всегда была такой. Но от прежней Ханджи остались лишь имя и воспоминания Леви. — Ханджи, — снова зовёт он. Она осоловело смотрит на него и в глазах мелькает узнавание. Её волосы мокрые, висят слипшимися щупальцами вдоль впалых щёк, и Леви отводит одну прядь в сторону, ёжась от ощущения ледяной кожи под подушечками пальцев. Чёрт бы тебя побрал, Ханджи. — Леви, — тянет она обессиленно, а затем тянет к нему ещё и руку — костлявые пальцы, тонкие запястья, мертвенно-синие предплечья. Леви кажется, что через мгновение его лица коснётся смерть. — Давай, вылезаем, — говорит он. Если она говорит, значит это не передоз, значит она просто конченная дура, которая сдалась синтетике и ублюдкам, которые её загоняют. — Надо тебя согреть. — Леви, — хрипит она, а затем стонет, когда он подхватывает её за плечи и тянет вверх. Из-под мутной воды появляется её исхудавшее обнажённое тело — то, что от него осталось, — торчащие тазовые кости вместо красивого изгиба бёдер и болезненно обтягутые кожей рёбра. Россыпь крошечных Галактик на фоне бесконечной Вселенной. Когда-то она была Вселенной Леви. Может и есть до сих пор. Где-то внутри, между разломами воспоминаний, боли, отчаяния и разочарования. — Давай-ка, — он пытается натянуть на неё серое полотенце, валяющееся на стиральной машинке, но Ханджи выпрастывает руки из хватки и почти виснет на шее Леви. Дышит горячо, но почти бесшумно, прижимается к его телу своим, обнажённым и худым. Он не может избавиться от ощущения, что держит в объятиях труп. — Леви, — тянет она. — Зачем ты пришёл? — Ты позвала, сама мне позвонила. — Не надо было приходить. — Я думал, ты умираешь. — Возможно. Ты знаешь, что мне нужно. Дай, а. — Ты же знаешь, что у меня ничего такого нет, — он правда не чувствует ничего — то, что горело и кипело когда-то внутри, теперь тлеет на окоченелом трупе его прошлой Вселенной. — Да и я никогда бы не позволил тебе. — Ты позволил, — шепчет она прямо у уха. Леви хочет оттолкнуть её так сильно, что пальцы начинают ныть и болеть, словно у столетнего инвалида с артритом. — Ты ушёл. Она не в себе. Да и он похоже тоже. Иначе что снова делает здесь в три часа ночи? — Леви, — хрипит Ханджи обессиленно. Она смиренно дожидается его короткого потустороннего «мм», прежде чем сказать: — а трахни меня. Ты же хочешь. Можешь даже ничего не давать взамен. Просто трахни. — Прекрати, — он правда пытается достать её руки из-за своей головы — не во всю силу конечно, потому что если он сделает это, она сломается, — но не может. — Тебе нужно в больницу. — Нет, не нужно. Для меня уже поздно. — Это бред. Ты дура, просто ёбаная дура, — равнодушно шипит он. Он знает, что слова не имеют значения. Не для неё и не сейчас. — Трахни меня, Леви. От неё пахнет дымом, проточной водой и кровью. Он не теряет ничего, совершенно ничего, кроме неё. Когда-то и этого запаха не станет — когда её труп сгниёт на продавленном диване в гостиной после очередной дозы, в луже блевотины, слёз и отчаяния. Он идиот, но это глупая любовь делает его таким. Он говорит: — Я трахну тебя, если потом мы поедем в больницу. Либо так, либо я ухожу. Он уже уходил, а она уже отпускала. Она смотрит коричневой радужкой, окружённой красными молниями капилляров прямо ему в глаза и будто проверяет возможности его лжи. Леви умеет лгать, чёрт возьми, он делает это последние полтора месяца. Лжет себе, друзьям, родным. Лжёт, лжёт, лжёт. Запутывается в этой паутине, как беспокойная муха, попавшая в сеть, покрытую липкой субстанцией паучьего секрета. У Ханджи вся душа в пауках — вспори живот и оттуда на Леви понесётся полчище чёрных вдов, напичканных химией и заражённой кровью. Ему хочется чесать эфемерные жалящие укусы, пока под ногтями не останутся клочки собственного эпидермиса. Но вместо этого он ведёт Ханджи по тёмному коридору, торопливо поворачивает флажок на входной двери, бездумно оставленный в вертикальном положении при входе, и почти затаскивает девушку в спальню. Из мебели здесь сейчас только кровать с развороченным постельным бельём — он надеется, что никто не трахал Ханджи здесь за последние полтора месяца, — прикроватная тумба и шкаф. Сквозь распахнутые дверцы виднеются полупустые полки и одинокие вешалки. Это даёт надежду на то, что она продавала из квартиры всё подряд, лишь бы получить дозу, а не себя. — Я хочу тебя, Леви, — шепчет она отвратительно пошло и жарко и бездумно цепляется пальцами за края кашемировой водолазки. У Леви, блять, не стоит. И не встанет, не тогда, когда Ханджи светится насквозь, превращённая в почти живую мумию — исхудавшая, избитая, покорёженная. — Ну же, давай. Леви не уверен, что она понимает всё, что происходит. Не уверен, что она вообще осознаёт, что всё вокруг — не плод её угашенного сознания. Он не ебёт, как часто появляется ей на пике приходов. Возможно, постоянно. Возможно, кайф для неё наступает тогда, когда Леви оказывается внутри неё — её личный вариант экстаза от той дряни, что она принимает. Он терпит её растопыренные пальцы, жадно касающиеся его члена сквозь джинсы, заставляет себя не дёргаться от отвращения и пульсирующего желания хорошенько встряхнуть измученное тело. Она не в безопасности — от него и от себя самой. Когда-то он обещал, что не сделает ей больно, обещал, что с ним она в полной безопасности, обещал, обещал, обещал. Ёбаные обещания, которые он забыл, как держать. — Ханджи. — Леви, тебе хорошо? — выдыхает она прямо в губы. Он чувствует вкус смерти, перетекающий от её губ в его рот. Он течёт по глотке, пищеводу и кислым налётом налипает на стенках желудка. — С тобой мне всегда хорошо, — говорит он, и это первая правда за последние полтора месяца. — Ханджи. Прости меня. Она улыбается на его слова, глупая, наивная, отупевшая Ханджи. Когда Леви замахивается, нечто похожее на сомнение и страх холодным потоком устремляются вдоль позвоночника к ногам. Он вкладывает в замах малую долю того, что хотел бы вложить, а достигший чужой щеки звонкий удар — даже не удар, тяжёлая пощёчина — тут же болезненным прострелом ложится на дно желудка. Он никогда прежде не делал ей больно. Никогда. И это «сейчас» ощущается ещё болезненнее, когда вдруг происходит. Он ненавидит себя больше всего на свете, даже больше наркотиков, которые Ханджи выбрала вместо него. Она падает на стоящую позади постель, распластывается по сбитому покрывалу, словно высохшая на солнце морская звезда, и выглядит реальным трупом. Дрожащими пальцами Леви тянется, чтобы проверить, действительно ли она ещё жива. Пульс под кожей слабый, но он есть — вероятно дело даже не в пощёчине, химия вытягивает из неё силы похлеще этого. — Прости меня. Прости, — выдыхает он, гладит трясущимися пальцами её впалую серую кожу на щеке — едва узнаёт в этом прежние касания к её коже, — а затем тянется за телефоном, спрятанном в заднем кармане. — Но я больше не уйду. И не позволю тебе сдохнуть. — Горячая линия samhsa, чем могу вам помочь? — Моей девушке нужна экстренная госпитализация, — голос дрожит так же сильно, как и пальцы. Он уговаривает себя сказать правду, когда на той стороне слышится: — Ваш адрес, сэр.