Дорогой, сядь мне на лицо

Данила раздумывал над этим очень давно. Мысль, которая пришла совершенно внезапно и неожиданно, не покидала его рыжую лохматую голову ни на секунду; он ненавидел и презирал себя из-за нее, пытался отвлечься и не думать о сладострастности, погружаясь с головой в работу над альбомом и стримы. «Я ебаный извращенец, блять» - думал он о себе, вновь краснея от пошлых картинок в разуме с участием своего парня. Этот милый, добродушный и всегда отзывчивый мужчина Максим Тарасенко всегда был для него в приоритете. В том числе, его комфорт и уют относились к тому, что Данила пытался никогда не нарушать, но вот фантазии о том, чтобы посадить Макса на собственное лицо, точно нельзя было назвать адекватными и рациональными. Он едва ли не во снах видел картину извивающегося на нем изящного тела парня, почти слышал наяву его стоны и хныканья. Хотелось, чтобы тот ощутил движение языка внутри себя и услышал хлюпание слюны. Боже, Даня точно когда-нибудь сойдет с ума, если не осуществит задуманное с Максом и не заставит его всхлипывать и просить о большем. Как же хотелось поскорее почувствовать вес на своем лице, ощутить вкус чужого тела, а также услышать поскуливания парня, который, он уверен, звучал бы очень сладко, мило и так беспомощно. Нет, Кашин никогда не считал себя святым и супер одухотворенным человеком; у всех есть свои скрытые желания, мечты и фетиши. Но чтобы они были такими…пошлыми и отвратительно откровенными. Данила действительно думал, что он один такой ненормальный; он чувствовал, как медленно сходит с ума, когда опять смотрел на Макса, чьи ягодицы были плотно обтянуты тканью чересчур узких джинсов синего цвета. Сука, он точно издевается над ним! Ирония была в том, что Кашин на стримах без проблем мог откровенно заявить про мать одного из подписчиков, которую он «замечательно оттрахал языком и губами», пока та «хваталась своими жирными пальцами за все вокруг». В тот момент фанат написал в чате что-то неладное и не особо приятное в адрес Дани – отсюда такая резкая и эмоциональная реакция. Но вот сделать это на практике, да еще и с тем, кого ты любишь до бесконечности, – задача непростая и более смущающая. Потому что говорить что-то подобное в качестве шутки, с долей сарказма и иронии, было для него делом привычным и абсолютно нормальным, а вот уже всерьез размышлять над тем, чтобы «тебе сели на лицо» было, мягко говоря, немного странным и непривычным занятием. Осознавая собственную слабость, он чуть не зарычал от злости – попросту боялся сказать Максу правду и признаться ему в своих желаниях, ведь считал, что тот не оценит такого эксперимента в постели и, более того, посчитает самого Кашина сексуально озабоченным человеком. Но ведь они встречаются уже около четырех лет. Может, Тарасенко и не станет судить, а просто спокойно выслушает и намотает на ус высказывания Дани? Да, возможно так оно и было. Но обсуждать это лично с ним крайне не хотелось, потому что Кашин был уверен: когда он увидит эти карие большие глаза перед собой, то точно начнет заикаться на каждом слове, так и не сумев донести до Максу главную суть. Размышления Данилы обрывает именно тот, о ком он и думал все эти долгие по ощущениям десять минут. Громкий звук чего-то шлепнувшегося на пол и последующий за ним звонкий мат Тарасенко вынудили парня вздрогнуть от неожиданности. Он смотрит за тем, как Максим, ворча и шепча под нос разные проклятия хрустальной кружке, упавшей на пол и разбившейся вдребезги, ходит по кухне, садится на корточки и собирает острые осколки с паркета. На лице Кашина застыли ступор и непонимание, прежде чем тот осознал ситуацию. Он моментально спрыгивает с высокого барного стула серой обивки на пол и, помогая убрать парню остатки острых осколков, кладет стекло на широкий стол. Не разговаривает с Максом – предпочитает словам действия. Смотреть на него тоже пока не решается, пока поднимается с пола и перекладывает разбившийся хрусталь в какой-то пакетик, чтобы выкинуть его. —Слушай, Макс, я давно хотел обсудить с тобой кое-что…Ну, насчет наших отношений, —прозвучал-таки сиплый голос Кашина, который осторожно, стараясь не пораниться, продолжал убирать остатки осколков. Он откашлялся, чтобы избавиться от чрезмерной хриплости и дрожи в голосе и звучать более уверенно и привычно для Тарасенко. Младший, подняв на своего парня озадаченный взгляд, нахмурился и почесал темную бородку, ощущая на кончиках пальцев жесткую текстуру волос. Его карие глаза внимательно изучали высокую фигуру, замечали сжатые в кулаки ладони и напряженность в мышцах плеч и спины. Это было совершенно несвойственно обычно спокойному и уравновешенному Дане, поэтому Макс не на шутку занервничал. Он поднялся с пола, встал в нескольких сантиметрах от рыжего, все еще работающему над собиранием остатков разбитой посудины, скрестил руки на груди и крепко-накрепко вцепился утонченными, длинными пальцами в ткань просторной домашней кофточки синего цвета. —Эм, хорошо..? Я, наверное, не против... Только давай перейдем в спальню? Думаю, там более…спокойная обстановка, —прозвучал неуверенный, полный какой-то странной тревожности голос. Максим поправил выбившуюся кудрявую каштановую прядь, прикрывавшую до этого обзор на Данилу, который поднимался с корточек и выбрасывал в мусорку пакетик с хрусталем. Заметив кивок рыжего, согласившегося с этой авантюрой, он повернулся спиной к нему и зашагал в сторону их общей спальной комнаты. Макс проходил по коридору мимо разных пейзажных картин, которые висели на стенах и придавали квартире более комфортный и уютный вид. Тарасенко чувствовал на свой сгорбленной спине пристальный, внимательный взгляд обладателя голубых глаз, и это было несколько смущающее и глубоко интимное, как рассуждал сам Макс, действие от Дани. Он не понимал, почему голос Кашина там, на кухне, звучал так напряжено, а его движения были наполнены неловкостью и скованностью. Младший уже строил в своей голове самые страшные исходы событий: от серьезного разговора насчет того, что Макс в своих роликах стал чаще упоминать рыжего (а это правда было так), до предложения расстаться. Если первый пункт еще мог привести к какому-то компромиссу, то последний пугал и заставлял сердце трепетать от ужаса, грусти и несправедливости. Хотя…с чего это он вообще решил, что Даня будет говорить о расставании? Хрен его знает, скорее всего, перманентная тревожность заставляла оценивать слова и действия возлюбленного слишком остро и внимательно. Когда Максим переступил порог спальни, то почти моментально приземлился на просторную, не заправленную с утра двуспальную постель и сел в позу лотоса. Спина прижалась к спинке кровати, которая была обшита серой мягкой тканью, а ладони легли на белоснежное постельное белье по обеим сторонам от коленей. Некоторая часть кудряшек забавно прикрывала часть лица Макса, который похлопал по свободному месту рядом с собой, призывая Кашина присесть. Данила, тяжело выдохнув и мягко, медленно помахав головой в разные стороны в знаке отрицания, предпочел сесть на край кровати и опустить голые стопы на холодный пол. На лице старшего отображались доли сомнения в принятом решении. Он положил на колени локти и уперся лицом в раскрытые ладони, широкие и влажные из-за волнения, словно пытаясь спрятаться от внешнего мира как маленький страусенок – под землю головой. Напряжение, которое витало в комнате, было почти осязаемым. Недомолвка и скрытность одного из партнеров не только нервировали, но и заставляли испытывать стресс. Спустя долгие секунды ожидания, а для Макса – целые часы, наконец раздался приглушенный, низкий тембр голоса Дани, который сидел к парню спиной: —Макс, ты ведь знаешь, что я тебя пиздец как люблю, да? —задал риторический вопрос старший, издавая невеселый смешок. —Я готов разбираться ради тебя с самыми конченными людьми в интернете, которые вечно гонят на тебя и говорят о тебе плохо. Готов защищать от всяких додиков, которые сталкерят тебя возле подъезда, готов просто быть рядом в трудную минуту. Тарасенко лишь сильнее напрягся и навострил уши, готовясь запоминать и анализировать слова своего мужчины. Его нижняя губа была вся искусана, а на нежной кожице проступила маленькая капелька крови, которую Макс постарался убрать не особо аккуратным мазком большого пальца. —Короче, чтобы не медлить, скажу в лоб: я хочу посадить тебя на свое лицо, —на одном дыхании выпалил Кашин, покрываясь испариной на лбу и безбожно краснея от своих же слов. Старший стал прислушиваться к дыханию и к каждому микродвижению за спиной, пытаясь распознать реакцию Тарасенко на свое откровение. Когда молчание затянулось на десять секунд, а после и на тридцать, Данила резко обернулся и взглянул на сгорбленную фигуру парня, который прижал к груди колени и уткнул лицо в ладони. Его плечи, хрупкие и нежные на вид, мелко подрагивали и вызывали у Кашина ужасные эмоции: он смог довести до плача своего возлюбленного. Волна отвращения к самому себе прокатилась по всему телу рыжего и отозвалась неприятной пульсацией в голове. Данила уже потянулся, чтобы обнять Максима и извиниться за свои слова (хотя за что тут извиняться?), но внезапно услышал приглушенный, едва слышимый звук смеха, исходящий от парня. Приглядевшись, он заметил веселую, задорную ухмылку на лице Тарасенко и проступившие лучики под глазами. Это поставило его в ступор и заставило непонимающе посмотреть на блогера, все еще содрогающегося в практически беззвучном смехе. —И это все, что ты хотел мне сказать? —успокоившись, произнес младший, когда поднял улыбчивое лицо и взглянул прямиком в ошарашенные голубые глаза, обладатель которых явно не ожидал такого ответа на свои слова. —Я уже успел всякого ужасного себе надумать, а ты про эксперименты в сексе говоришь? Ты точно придурок, Кашин. Данила нахмурился и недовольно цокнул, ведь его щеки, уши и шея оставались красными. —Че это придурок-то сразу? —проворчал он, хотя внутри ощутил странное чувство свободы и легкости. Его не осудили. Макс принял его странность да еще и радушно посмеялся над абсурдностью ситуации. На лице Кашина проступила кривоватая, искренняя улыбка, которую он не смог, да и не хотел сдерживать. —То есть, все нормально? Ты это не осуждаешь и не станешь считать меня ужасным и грязным? —Конечно, нет, —уже более спокойным тоном произнес он. Подождав, пока Даня устроится рядом с ним на кровати, Тарасенко продолжил. —Так и…Ты прям думал об этом? Только честно. —Да, думал, —выдохнул сипло Данила, который испытал небольшое смущение от этого диалога. Они, кажется, впервые разговаривали на такую интимную тему, поэтому Кашин и ощущал странное напряжение по всему телу. —Только в подробностях меня не заставляй это описывать, блять. —Пробубнил краснощекий Кашин. —Я и не буду, дурачок, мне просто интересно: как мой мужчина мог стесняться говорить мне о своих пожеланиях? После всего, что между нами было? —бровь изогнулась, а губы дрогнули в теплой ухмылке. Так и не дождавшись внятного ответа, Максим потянулся вперед. —Иди уже сюда. Через секунду послышались влажные звуки поцелуев, тихие смешки и шелест постельного белья под весом двух мужчин.

***

За стенкой, в ванной комнате, раздавался шум воды. Данила, который лежал спиной на кровати в одних боксерах, взъерошил влажные после душа локоны и положил под голову ладони. Кашин более не испытал ни страха, ни тревоги, а замер в ожидании. Мысль о том, что Максим действительно обсудил с ним его сексуальную фантазию, грела душу и заставляла млеть и таять от нежности. Как показалось самому Даниле, доверие между ними после этого признания возросло в несколько раз. Это был приятно – получить поддержку от, наверное, самого важного человека в его жизни. Когда в проеме спальни показалась лишь влажная кудрявая макушка, а после – и все тело, Кашин задержал дыхание. Максим был великолепен: чуть подкаченный торс, по которому стекали небольшие капельки воды, волосы на груди, которые делали его более мужественным, и махровое бордовое полотенце на бедрах, оставляющее лишь воображение о том, что за ним скрывается. Тарасенко стал медленной, грациозной походкой идти в строну Дани, который приподнялся на локтях и заворожено рассматривал тело перед собой. Сев на колени Кашина, Макс посмотрел на него с влюбленной, трепетной улыбкой. —Ты смотришь на меня как на восьмое чудо света, —отозвался с тихим смешком он, положив на веснушчатую щеку ладонь. Прикосновение было нежным и ласковым – как и все в их отношениях. —Потому что ты всегда прекрасен, Макс, —хриплым голосом произнес Данила, кладя руки на узкую талию. —Я тебя так люблю…Иногда задумываюсь, как ты вообще смог выбрать такого отбитого отморозка, как я? Вместо ответа Максим оставил легкий поцелуй-бабочку на уголке губ своего парня и прижался к нему всем телом. Он сдвинулся чуть ниже и стал переходить поцелуями на мощную шею, плечи и грудь, из-за чего дыхание Кашина участилось, а его пальцы чуть сильнее сжали тонкую кожу Тарасенко. Мгновение – и Макс лежит на спине, пока Данила нависает над ним и расставляет ладони по обеим сторонам от его головы. Щеки у обоих заалели. Кашин наклонился и впился в губы лежащего парня уже более глубоко, страстно и нетерпеливо. Ему хотелось поскорее осуществить задуманное, но и самого Тарасенко пугать не хотелось своей настойчивостью. Отстранившись на насколько сантиметров, он вновь взглянул сверху вниз, в глаза цвета темного шоколада, и улыбнулся одним уголком губ. —Ты всегда можешь остановить меня, если что-то пойдет не так. Для меня важно, чтобы тебе было комфортно и приятно во время процесса, —произнес интимным шепотом Даня, сипло выдохнув. —Давай сначала попробуем с этого положения? Если тебе не понравится, мы не будем переходить к более…извращеному варианту. Хорошо, родной? Тарасенко благоговейно кивнул, не прерывая зрительного контакта с Кашиным. Он нуждался в том, чтобы смотреть на него во время полового акта – это стало их и своеобразной привычкой, и обязательным пунктом. Когда Макс видел Даню, смотрел в его голубые, замутненные возбуждением глаза, и при этом чувствовал его внутри своего тела, он испытывал дикое блаженство. Они словно становились единым организмом – сердцебиение подстраивалось под ритм другого, дыхание выравнивалось. Данила стал спускаться нежными, почти почтительными поцелуями ниже и ниже: сначала – на тонкую, длинную шею, после – на грудь и живот. Он сглотнул слюну и облизнул нижнюю губу от предвкушения, когда остановился возле края махрового полотенца. Получив такой же молчаливый кивок сверху, давший разрешение на все последующие действия, Кашин положил на узкие бедра широкие ладони и острожно развел ноги в разные стороны. Ткань была откинута на постель легким движением руки, и перед Даней возник гладковыбритый лобок и достаточно длинный, неширокий член в полувозбужденном состоянии. Кашин наклонился, вновь посмотрев прямо в глаза Максима, нагнулся и поцеловал его в тазобедренную косточку, заставив того прерывисто выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Даня не торопился, ведь сначала хотел как можно сильнее расслабить тело под собой и подарить ему только наслаждение. Аккуратные поглаживания по ляжкам и несильные сжатия тонкой, нежной кожи подействовали на Тарасенко практически мгновенно: он смог откинуться на подушку и развести ноги чуть шире, поставив стопы на поверхность постельного белья. —Вот так, Макс. Молодец, хороший мой мальчик, —прозвучал Даня, который поудобнее устроился между коленей парня и горящим взглядом рассматривал распластанное под собой тело. Когда поцелуи стали осыпать внутренние стороны бедер, Тарасенко вцепился в наволочку и тихо всхлипнул. Это была одна из его самых сильных эрогенных зон, и Даня, обожающий несдержанные, звонкие звуки партнера, знал об этом и охотно пользовался. Глаза, с внимание и любопытство смотрящие на выражение лица Макса, казалось, начали светиться в темноте пламенем. Он ловил взглядом все: и полуприкрытые от удовольствия веки, и раскрытый в немом стоне рот, и дрожание по всему телу. Ощущение абсолютной, безраздельной власти и контроля над Тарасенко опьяняло сильнее любого дорогого коньяка, что он распивал по праздникам с Искандером. Однако и осознание доверия Максима, его полная, безоговорочная отдача возбуждали еще больше. Данила молча приподнял чужой таз и подложил под него мягкую, большую подушку для удобства и взаимного комфорта. С этого положения Кашину было представлено то, о чем он мог лишь смутно фантазировать. Взглянув на сжатый, маленький анал нежно-розового цвета, он почувствовал дрожь в руках и сглотнул слюну. Опустившись ниже, Данила стал пробираться ласковыми, осторожными мазками языка до центра, прислушиваясь к каждому микродвижению парня. Тарасенко громко взвизгнул, когда Кашин размашисто лизнул сфинктер, и сжал рыжую голову между коленями от неожиданности. Пальцы одной руки с силой вцепились в макушку, не притягивая, но и не отталкивая от себя. Это было не просто непривычно – это было охуеть как приятно и горячо. Живот поджался, из-за чего нижний ряд ребер явственнее проступил под кожей; глаза, глядящие на голову Кашина, который старательно и бережно вылизал его пока что снаружи, затуманились и заслезились. Вкус Макса, чистый, чуть солоноватый от мыла, был великолепен. Спина выгнулась дугой, а изо рта стали вырываться то тихие поскуливания, то громкие, надрывные стоны. —Д-Дань, милый, не так резко, —шептал он, когда язык начал двигаться еще более интенсивно. Кашин словно хотел его съесть, а не доставить удовольствие. Данила послушно замедлился, прежде чем полностью остановиться и подняться. Его подбородок и узкие губы блестели от слюны. Максим тяжело дышал и слезливыми, беспомощными, нуждающимися глазами глядел на его веснушчатое, красное от желания лицо. Разведя ноги чуть шире в почти бессознательном состоянии, он прикусил нижнюю губу. —Порядок? —хриплый голос Кашина раздался где-то сверху. Макс по инерции кивнул, хотя мало что мог сейчас здраво оценить и осмыслить. Тогда Данила вновь опустился вниз, широкими ладонями почти полностью оплел ляжки парня и притянул его чуть ближе к себе, сдвигая вниз по кровати. Язык снова нашел сжатый, неразработанный и очень узкий сфинктер. Рычание, неконтролируемое и неожиданное, послышалось в моменте, когда Максим издал совсем тоненький, слабенький стон, который Даня никогда прежде не слышал. Тарасенко был очарователен в своей уязвимости и податливости, а его реакция на действия языка казалась Кашину самым откровенным и искренним из всего, что только можно было увидеть. Продолжая ласкать Максима снаружи, Данила протянул одну руку к прикроватной тумбочке, чтобы взять лубрикант с персиковым подсластителем и выдавить небольшую вязкую массу на длинные пальцы. Язык больше так сильно не давил, Кашин старался оставаться нежным и чутким, чтобы не сорваться. Держа мужчину за рыжие локоны на затылке, Тарасенко-таки притянул его еще ближе, получая удовольствие от процесса. Никогда бы Макс не подумал, что ему будет приятно от римминга (он и слова-то этого не знал до сегодняшнего дня). Замутненный возбуждением рассудок не сразу осознал, что к языку присоединились и пальцы. Аккуратно вставляя указательный до самой костяшки, Данила провернул его изнутри. Звонкий выкрик из уст Тарасенко и сжатие тугих стеночек анала свидетельствовали, что он смог нащупать чувствительную точку в Максе – простату. Тот выгнулся навстречу и стал подмахивать бедрами, чтобы Кашин продолжал. К первому пальцу присоединился второй, затем – третий. Это было безумие. Все вокруг плыло, соединялось между собой в цельные фигуры. Когда горячий язык проник внутрь вместе с пальцами, Тарасенко на миг задержал дыхание, стараясь привыкнуть к ощущениям. Это не было похоже на обычную подготовку: все было чересчур чувствительным и нежным. Макс хныкал, просил не торопиться и постоянно дергал Данилу за локоны на макушке. Привыкнув к совершено новому виду наполненности, Тарасенко сместил дрожащую ладонь ниже, чтобы поднять Кашина за подбородок и оторвать его от занятия. Голубые глаза выглядели почти безумными из-за возбуждения, а губы мужчины блестели от искусственной смазки и слюны. —Д-Дань, я…я, кажется, готов, —залепетал младший уверенным, хотя и сиплым голосом. Лицо Кашина он отчего-то мысленно сравнил с мордой Тигры, когда кот ел что-то вкусное. Пиздец, о чем Макс только думает?! —Поднимись, я лягу на твое место, —Даня старался звучать более-менее сдержанно, хотя все внутри кричало немедленно перевернуть Тарасенко на живот и просто трахнуть его, желательно погрубее и пожестче. Макс сделал, как ему и было сказано. Через пару секунд Кашин оказался лежать на постели, положив голову на подушку, а руки – под затылок. Тарасенко помялся в нерешительности, прежде чем вначале сесть не колени мужчины, спиной к нему, а после сдвинуться чуть назад. Ноги, согнутые в коленях, опирались по обеим сторонам от чужой макушки, ладони же уперлись в массивную грудь под собой. Данила непроизвольно сглотнул слюну, завороженный обзором. Раскрытый под напором пальцев и языка сфинктер был покрасневшим, влажным и немного пульсирующим, по внутренней стороне бедра скатывались небольшие капельки пота. Кашин поднял руки из-под головы, чтобы обхватить ляжки нависающего над ним Макса и мягко, но упорно надавить на них, безмолвно указывая садиться. Тарасенко прикусил нижнюю губу ровными зубами, хотя бы так пытаясь сдержать внутри себя крик одновременно и от неожиданности, и от жгучего удовольствия. Язык работал на удивление даже лучше, чем когда Даня делал это в миссионерской позе. Вертлявая мышца обводила по кругу анальное отверстие, ласкала нежную, сверхчувствительную кожу, и наконец проникала в самое нутро. Максим царапал веснушчатую грудь, словно в отместку за мучения. Да, Тарасенко знал о способностях этого языка: все же, в минете Даня всегда демонстрировал только лучшие результаты. Но чтобы тот шикарно умел отлизывать? Как некстати в голову пришли все бывшие девушки мужчины. Что, если тот практиковался с ними до него? Ревнивые мысли, однако же, моментально отступили, когда Кашин стал буквально ввинчиваться языком внутрь, доставая до мягких тканей. Стоны все же прорывались сквозь стиснутые зубы, однако они были больше похожи на тихий плач, чем на звуки наслаждения. —Ахуенно скулишь, Макс, —хрипло высказался Даня, отрываясь от занятия. Его голос звучал приглушено из-за особенности положения, но в нем слышались неприкрытое желание и добрая насмешка. —Прям пиздец, как ахуенно… Татуированная рука с рисунком черепа несильно шлепнула по одной из половинок ягодиц и снова требовательно прижала Тарасенко к лицу. Макс же откинулся назад, уперевшись затылком в изголовье кровати и прикрывая веки, чтобы полностью сконцентрироваться на ощущениях. Было странно, сидеть вот так на своем парне и чувствовать под задницей рельеф носа-картошки, ресниц и губ. Небольшая щетина же чуть царапала нежную кожу ягодиц, заставляя всхлипывать и выгибаться. Макс сам не заметил, как стал ездить на лице Кашина: ерзать на нем, безмолвно просить проникнуть глубже, хотя и понимая, что до простаты языком невозможно достать из-за особенностей анатомии. По щекам скатывались слезы, по комнате раздавались сдавленные чмокающие звуки от Дани и хныкающие – от Тарасенко. Макс решил взглянуть вниз, чисто из интереса. Кашин, одетый лишь в боксеры черного цвета, наслаждался процессом не меньше своего парня, и большая выпуклость под хлопковой тканью выдавала его возбуждение. Тарасенко не знал, почему именно, но было приятно видеть стояк Данилы. Значит, желание сделать римминг – это не просто мимолетная сексуальная фантазия, а то, что ему действительно было нужно. Значит, Кашина заводит не только тело Макса, но и его реакция на свои действия. Тарасенко, чтобы тоже доставить Дане удовольствие, чуть наклонился вперед, продолжая опираться ладонями о широкую грудную клетку, и стянул его трусы вниз. Резинка боксеров залегла под увесистыми яичками, а большой член с редкими, жесткими волосками на лобке тут же выпрыгнул из боксеров, демонстрируя весь свой пугающий размер. Кашин рыкнул прямо в промежность Макса, когда тот высвободил его, и приподнял бедра наверх, дабы подтолкнуть парня к дальнейшим действиям. Звук, прошедший по внутренним стенкам анала, заставил Тарасенко застонать с новой силой и невольно вжаться задницей в чужое лицо. Дрожащая от возбуждения и желания ладонь опустилась на эрекцию Данилы и аккуратно обхватила основание, словно обращаясь с хрустальной вазой. Макс водил рукой осторожно, что резко контрастировало с резкими, давящими действиями языка Кашина внутри. Макс дрочил ему, как обычно делал это самому себе: медленно, неторопливо, со вкусом. Он не пытался поспевать за партнером, двигая по стволу сжатым кулаком в известном только ему направлении. Ладонь то поднималась вверх, сжимая чувствительную головку и почти нежно поглаживая пальцами уретру, то опускалась вниз, чтобы провести по вздувшимся венкам. Данилу сводили с ума трепетность Макса, его умением оставаться заботливым даже в такие интимные моменты, обычно требующие интенсивности. Парни двигались в разном ритме, но при этом оставались одним целым. Когда же Даня вновь проник внутрь двумя пальцами, с точностью умельца давя на простату и продолжая вылизывать изнутри мягкие, податливые стеночки, Максим выгнулся в спине и с громким, надрывный криком кончил прямо на грудь Кашина. Это было внезапно как для Дани, так и для самого Тарасенко, ведь младший обычно держался намного, намного дольше. Он изливался обильно, долго, словно никогда до этого не получал оргазм. Коленки дрожали, а на вид тонкие, но на самом деле сильные ляжки сжимали голову с обеих сторон. Казалось, еще немного, и Данила умрет прямо так, зажатый под телом Макса, с его ягодицами на лице. И Кашину даже пришла мысль, что он был бы не против подохнуть в такой позе, потому что видеть, что ты смог доставить удовольствие партнеру только с помощью языка и старательной работы пальцев – зрелище великолепное и залипательное. Член по-прежнему стоял колом, но Данила не обращал на это никакого внимания, желая довести парня до трясучки. Языком он все также ласкал судорожно сжимающийся анал изнутри, и буквально трахал его пальцами. Макс хныкал, извивался, просил-просил-просил остановиться, но не торопился подниматься с насиженного, теплого места. Когда волны оргазма стали потихоньку утихать и когда Тарасенко безвольно повалился вперед, почти утыкаясь носом в чужой лобок и впечатываясь животом в свою же сперму, в комнате послышалось тяжелое дыхание обоих мужчин. Даня почти замурчал от вида, представшего перед ним: упругие ягодицы были влажными от пота, разработанный, красный и мокрый из-за слюны сфинктер сжимался в пустоте, будто в поиске потерянного рта. Кашин, однако, с аккуратностью художника, переставляющего ценную картину с одного места на другое, притянул Максима к себе, чтобы тот лег кудрявой головой на его грудь, и заговорил хриплым голосом. —Макс, ты как? —ласково улыбнулся Даня, опуская взгляд вниз, на лицо Тарасенко, и нежно перебивая между пальцев каштановые локоны. —Ты был великолепен…Такой отзывчивый и милый. —Мне…Мне все пиздец как понравилось, —честно признался Макс, обнимая Кашина за торс и целуя его в уголочек губ. —Я даже был бы не против, ну…еще раз такое повторить…Когда-нибудь, я не говорю про сейчас. Данила добродушно, легко рассмеялся, из-за чего под глазами проступили небольшие счастливые лучики. Как же Тарасенко был очарователен, когда лежал весь расслабленный и доверчивый на нем после секса. —Когда-нибудь, значит? —игривым, но не напористым голосом произнес Кашин, щурясь. —Это можно устроить. Я, между прочим, выносливый, да и еще не получил должную награду за свои старания. Данила кивнул головой, указывая на стоящий орган, и лукаво ухмылялся. Тарасенко, заправив мешающую кудрявую прядь за ухо, сглотнул слюну и вновь повел ладонь вниз, поглаживая по дороге ключицы Кашина, его соски и живот. Рука снова обхватила чужой член и принялась двигаться сразу быстро, не так, как в прошлый раз. Сейчас была важна не эстетика, а способность Макса довести Данилу до оргазма. Старший выгнулся в спине, застонал сквозь стиснутые зубы и вбивался в кулак Тарасенко снизу вверх, сгорая от наслаждения. Спустя пару таких движений Кашин излился в руку парня с его именем на губах. Макс удовлетворено заулыбался и протер испачканную ладонь о край одеяла, не желая вставать и брать салфетки. Похуй, все равно они завтра будут убираться в квартире, и заменить постельное белье было делом не таким уж и долгим. Сейчас хотелось полежать с любимым человеком в обнимку, пообщаться на отвлеченные темы и просто быть рядом. Макс есть у Дани, как и наоборот. А на все остальное было откровенно все равно.