i know you love me

***

Вообще в шесть лет Льюиса во многом заботили обычные детские дела. Он и представить в тот момент не мог, что в его жизни появятся гонки и один просто невероятный человек. На Рождество мальчик выбежал из своей комнаты и понесся на кухню. В углу стояла пластиковая зеленая елочка, а под ней — довольно большая коробка, завернутая в разноцветную бумагу. Упаковка слетела быстро, и он увидел перед собой машинку на радиоуправлении, с резиновыми колёсами, которые оставляли на пыльном полу чёткие, похожие на настоящие следы. Она была красной, ярко-алой. Льюис замер, а после подбежал к папе и обнял его за ноги. — Спасибо-спасибо! — завизжал он и кинулся обратно к подарку. Энтони улыбнулся и погладил парня по голове. Потом началось волшебство. Отец показал, как держать пульт. Сперва машинка дёргалась и виляла, упиралась в ножку стула. Но потом пальцы Льюиса нашли свою хватку — и она поехала, облетела весь дом. В тот день что-то щёлкнуло. Все стены в его комнате скоро оказались увешаны плакатами с гоночными болидами. Он жил от трансляции до трансляции. Его героем был Сенна. Льюис смотрел на него с экрана и впитывал всё. Не понимая тонкостей стратегии или аэродинамики, но видел ту силу, которая заключалась в риске и страсти. Тогда, конечно же, Хэмилтон стал участвовать в гонках радиоуправляемых машинок. Отец активно поддерживал сына, продвигая его на различные турниры. И парень даже стал побеждать мальчиков намного старше себя, только вот им это не понравилось. Внешность Льюиса была, мягко говоря, отличной от их. Афроамериканец в дождливой Англии смотрелся странно, его не понимали. Мальчик не рассказывал об этом родителям напрямую, ему казалась эта проблема не слишком серьезной для того, чтобы жаловаться. Вообще в этом плане чемпион был действительно довольно закрытым. Единственное, что его спасало это трансляции гонок Формулы-1. Казалось, Сенна не вел болид, он будто летал по трассе. Льюис мечтал об этом. Боже, как же он хотел этого! Но мы, конечно, понимаем, что между мечтой и реальностью лежала пропасть, которую предстояло заполнить ему, Энтони Хэмилтону.

***

Дело было под Рождество. Глава семьи сидел за кухонным столом и пересчитывал деньги из верхнего ящика — остаток суммы на главный подарок в жизни сына. Палец замер над единственным быстрым вызовом, который он не набирал месяцы. С Кармен они разошлись тихо, без громких скандалов, но с той усталостью, что накапливается между людьми, когда общие цели достигнуты, а дороги ведут в разные стороны. Их общей целью всегда был Льюис. И сейчас дело снова было о нём. Энтони вздохнул и нажал кнопку. — Алло? — её голос был ровным, спокойным. Она узнала номер. — Кармен, это я, не помешал? — Нет, что-то случилось? — в тоне появилась лёгкая, материнская тревога. Всё, что касалось Лью, всё ещё было их общим делом. — Нет-нет, с ним всё хорошо. — Он помолчал. — Просто… я тут подумал. О подарке. С другой стороны провода воцарилось внимательное молчание. Кармен всегда умела слушать. — Видишь ли, — Энтони заёрзал на стуле, — парень живёт гонками. Не отрывается от экрана. Во дворе только и делает, что рулит воображаемым рулём. И я подумал… а что если подарить ему не машинку, а… карт. Настоящий, пусть и маленький, чтобы почувствовал, каково это. Он услышал, как она медленно выдыхает. — Карт, — повторила она не как вопрос, а как будто примеряла это слово к реальности. — Ты уверен, Энтони? Это же серьёзно. — Я всё обдумал. Я буду рядом каждую секунду. Всю экипировку — шлем, защиту — всё куплю, самое лучшее. — Он говорил быстро, горячо. — Но ты же видишь, Кармен. Это в нём горит. — Ты хочешь, чтобы он стал гонщиком? — спросила Кармен тихо. В голосе не было вызова, только материнская забота. — Я хочу, чтобы он был счастлив, — честно ответил Энтони. — А он светится, когда говорит об этом. Когда смотрит на того бразильца, Сенну. Я такого света больше нигде не видел. Долгая пауза. Он слышал, как на её конце провода тикают часы. — Хорошо, — наконец сказала она. — Но с условиями. Только с тобой. Никаких самодеятельностей. И если он испугается или захочет остановиться — никакого давления. Сразу всё заканчиваем. — Конечно! — Энтони выдохнул с таким облегчением, что у него зарябило в глазах. — Только если ему будет нравиться. Спасибо, Кармен.

***

Льюису было восемь лет, когда отец повёл его за руку в непонятное место. Он весело смеялся, спотыкаясь обо всё подряд, ведь ему завязали глаза старым платочком. — Аккуратнее, — сказал Энтони. — И получше глаза закрой. Льюис зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Дверь заскрипела, послышался шум того, что отец откатывал в сторону. В нос ударил запах свежей резины, краски и чего-то бензинового. — Можно смотреть. Хэмилтон стянул повязку. И мир остановился. Это была Машина. Настоящая. Маленькая, но совершенная в каждой детали. Ярко-жёлтый карт. Льюис не мог пошевелиться. Он слышал, как громко бьётся его собственное сердце. Его взгляд скользил по каждой линии. — Это… моё? — выдохнул он сипло, чужим голосом. Парень просто не мог поверить. — Твоё, сынок, — тяжёлая ладонь легла ему на плечо. — Только если ты пообещаешь мне учиться на хорошие оценки. Льюис сделал шаг. Ещё один. Коснулся холодного пластика, резины шины, шершавой ткани руля. Под его пальцами она стала самой реальной вещью на свете. И тогда его накрыло. Извержение чувств, слишком большое для его тела. Он завизжал — пронзительно, от души — и бросился обнимать отца, вцепившись в его куртку. Потом отскочил и запрыгал на месте. — Пап! Папа! Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! Он повторял это слово, как мантру, пока отец, ухмыляясь, распахивал ворота гаража на небольшой асфальтированный участок сзади магазина. — Конечно, я буду учиться, вообще без проблем! Когда он впервые сел в карт, перед его глазами вдруг встала дорога, которую парень так часто видел по телевизору. Он оказался внутри, бока обнимало жёсткое сиденье. Отец завел двигатель. Ноги с трудом доставали до педалей, но ничего, Льюис знал, что ещё немного — и он обязательно дорастет. — Не бойся, отпускай самую левую педаль, это сцепление, — отец пытался доходчиво объяснить парню, что нужно делать, — потом медленно и чуть нажимай на самую правую — это газ. Льюис кивнул, проглотив комок в горле. Сделал, как сказали. Карт дёрнулся и… поехал. Время раскололось. Было «до» — мальчик у телевизора. Стало «после» — мальчик, который едет. Первый круг прошёл медленно и страшно, руки дрожали. Второй — увереннее. На третьем он прибавил газа. Карт рванул вперёд с громким рыком. И из груди Льюиса вырвался смех. Счастливый, освобождённый, полный изумления. Он катался, пока не кончился бензин. И даже тогда не хотел вылезать. Сидел, поглаживая руль, глядя на потускневший асфальт — свою первую трассу. Когда отец помог ему выбраться, ноги дрожали — не от страха, а от переизбытка эмоций. Он обернулся на свой жёлтый карт и не мог поверить. Его мечта станет явью. — Ну как? — спросил отец, вытирая руки тряпкой. Льюис поднял на него сияющее, перепачканное пылью лицо. В глазах горели не слёзы восторга. Там горел огонь. Тот самый. — Просто супер! — сказал Льюис, и его голос звучал твёрже, чем когда-либо. — Я буду как Сенна! Тогда он ещё не знал, что Сенна умрёт через полтора года.

***

Солнечное утро 1 мая 1994 года не предвещало ничего, кроме скуки выходного дня. Девятилетний Льюис проснулся от знакомой радости внутри — очередная гонка. Он вскочил с кровати, едва не споткнувшись о разбросанные машинки, и сонный помчался в гостиную. В полумраке комнаты он не разглядел край ковра, споткнулся и кубарем полетел вперёд, чудом затормозив ладонями в сантиметре от толстого экрана старого телевизора. Льюис нащупал на журнальном столике холодный пластик пульта, тыкнул кнопку. Телевизор зашипел, прежде чем выдать картинку. Ещё шли только подготовительные репортажи, вертолётные съёмки трассы Имолы, но уже этого было достаточно, чтобы он прилип к экрану. Из-за угла кухни вышла мама, Кармен, вытирая руки о фартук. — Доброе утро. Чего это ты так рано прибежал? — в её голосе не было удивления, только лёгкая, тёплая усталость от бесконечной одержимости сына. — Гонка, мама, ты представляешь себе, Сенна сегодня… — Льюис даже не оторвался от экрана, слова полились из него потоком, горячие и торопливые. Понятное дело, этот монолог мог длиться вечно, но его прервал старт. Вот его жёлто-синий «Уильямс» под номером два. Льюис перестал дышать. Начало гонки было сумасшедшим — авария на старте, красный флаг… Мальчик ёрзал, комментируя каждое решение FIA. Потом — рестарт. Сенна в лидерах. Всё будет хорошо. Так и должно быть. Магия ведь никуда не делась, правда? Он отвернулся на секунду — крикнуть маме, что сейчас будет интересно, — и его взгляд скользнул обратно к экрану ровно в тот момент. Седьмой круг. Жёлтая машина входила в печально известный, плоский поворот Тамбурелло. И что-то пошло не так. Она, обычно такая стабильная, перестала слушаться, плавно, почти нелепо, её понесло прямо к бетонной стене. Мама услышала, как её мальчик замолк, а после — грохот из экрана телевизора. Машина крутанулась и замерла в облаке пыли и обломков. Она даже немного улетела на саму трассу, мешая другим болидам. Что-то в его голове щёлкнуло. Как выключатель. Весь шум — и комментаторов, начавших кричать что-то встревоженное, и рёв других моторов на фоне, и даже тиканье часов в их гостиной — всё это ушло в белый, звенящий вакуум. Льюис не моргнул. Он просто ждал. Ждал того момента, когда из-за машины появится фигура в жёлтом комбинезоне, отряхнётся, может, раздражённо махнёт рукой, и пойдёт к боксам. Ждал, когда магия снова включится и всё исправит. Но на экране суетились только люди в оранжевых комбинезонах. Болид лежал неподвижно. Камера крупно показала его смятый нос, развороченную сторону. А потом — тело медиков, которые что-то осторожно переносили. Было видно слишком мало и слишком много одновременно. Хэмилтон сидел, не двигаясь. Его рот был приоткрыт, но звука не было. Внутри была полная, оглушительная тишина. Он ждал. Минуту. Две. Гонку остановили. На экране были только встревоженные лица, повтор удара снова и снова под леденящий душу голос комментатора. Магия не вернулась. Мама снова вошла в комнату, что-то говоря о завтраке. Она замолчала, увидев его лицо и замершую картинку на экране. — Лью… — начала она мягко. Льюис медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его глаза были огромными, сухими и пустыми. В них не было слёз. Только вопрос. Вопрос, на который не было ответа. — Мама, — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Он… не встаёт. Почему он не встаёт? И только тогда, глядя в её глаза, полные безмерной жалости и ужаса, он начал понимать. Не умом — телом. Холодной волной, поднимающейся от кончиков пальцев к горлу. Сенна больше никогда не встанет. Он снова посмотрел на телевизор. На неподвижную машину у стены. И в этот день, 1 мая, в девять лет, Льюис Хэмилтон впервые узнал, что у его мечты есть не только скорость, красота и волшебство. У неё есть предел. И она может разбиться. Навсегда.

***

После этого Льюис встал и просто унёсся из дома прямо в пижаме. Он бежал и бежал вперёд, пока не достиг леса. Ему не хотелось показывать свои эмоции; отец или мать, конечно, поняли бы его, но всё равно в его голове не укладывалось, что его кумир мёртв. Так странно, как будто оторвали кусочек чего-то очень важного. Они даже не были знакомы с Сенной и никогда не виделись. Да, если честно, мужчина даже представить себе не мог о существовании этого маленького мальчика. После долгого сидения на дереве Льюис не мог поверить, в нём как будто ещё жила надежда, что его кумир вернётся и всё будет как раньше, хорошо. Он так и продолжит смотреть гонки и мечтать стать таким, как он. От размышлений его отвлёк смутный силуэт человека. Это был парень его возраста. Лица не было видно, можно было рассмотреть только его тень. У парня были светлые волосы, чуть длиннее, чем у мальчишек, которые играли у него во дворе. Льюис захотел присмотреться и для этого моргнул. Образ вдруг исчез, просто пропал. Хэмилтон удивился, но не придал этому большого значения. Он даже не знал, что в этот траурный день родилась его судьба. Умер один пилот — и на его место пришёл другой: Льюис Хэмилтон.

***

Спустя три года Льюис уже был достаточно взрослым, ему исполнилось двенадцать лет. Конечно же, в его голове всё ещё был ветер, но, вы не поверите, в школе он стал нравиться девочкам и даже целовался. Как вы могли подумать, всё произошло абсолютно не так радужно, как представлял себе это Хэмилтон. Девочки в его понимании вообще были странными людьми. Ведь они будто не понимали его. Он как-то рассказал об этом папе, тот просто посмеялся и сказал, что Льюису нужно немного подрасти, чтобы эта неприязнь улетучилась. Пришлось согласиться с ним. Парень быстро смекнул, что отношения ему не нужны, и понял, что нужно уделять практически всё внимание гонкам и учебе. Но особенно, конечно, первому. Он уже несколько лет выступал в картинге и уверенно шёл к международному чемпионству. Всё, что ему нужно, — это победа. Хэмилтон вообще почти не видел людей вокруг себя, но, конечно, общался с теми, кто его не обижал. Правда, чего-то всё равно ему не хватало. Льюис был уверен, что это — победа. Так проходили все его дни. Как ни странно, у парня был настоящий талант, ведь он обгонял практически всех, кого только видел перед собой. Никто не был ему преградой. Да, бывали, конечно, гонщики, которые сначала казались реальной угрозой, но вскоре и тех Льюис оставлял позади. Правда, даже в картинге он столкнулся с неприятием, особенно в нём. Многие парни завидовали ему и откровенно недолюбливали. Некоторые даже специально задевали его на трассе, чтобы Льюис не прошёл вперёд. Так же не только Льюиса волновало отношения с одногодками, но и Энтони боялся, что сын не найдёт себе друга. К сожалению, в школе Льюиса травили за его цвет кожи, но благодаря успехам на трассе его самооценка поднималась, и какие-то там школьники не смогли сломить веру маленького Хэмилтона в себя.

***

Всё же ещё один день нужно выделить в его жизни. Энтони и Льюис, как обычно, стояли вместе около карта и обсуждали причину схода маленького гонщика. Тот был крайне раздражён и усталым голосом отвечал на вопросы папы. Но его взгляд смотрел за родителя, он пытался найти что-то интересное и новое. И остановился на парне со светлыми волосами до плеч. Они завивались на концах. Глаза были ярко-голубые, и стоял он как-то странно. Не так, как все остальные, — уверенно, но в то же время немного кокетливо. Его мир как будто опять перевернулся, он стал видеть чуть больше. Будто до этого его соперники были просто кашей из неталантливых людей, как вдруг этот парень засветился ярче всех. Отец заметил, что Льюис отвлёкся от разговора, и спросил: — Чего это ты так смотришь на того парня? — Энтони серьёзно смотрел на своего сына, который вдруг резко вернул взгляд обратно и немного смутился. — Да так, ничего, — якобы непринуждённо ответил Льюис. Его отец усмехнулся, но давить не стал, сказал сыну, что убежит по делам. Льюис заметил, что этот парень как-то отстранённо со всеми разговаривает, будто блондин понимает его и так же, как он сам, относится ко всем этим мероприятиям. Это было… притяжение. Будто он увидел не просто нового соперника, а отражение чего-то очень знакомого, но забытого. Как ту тень в лесу три года назад. Ноги понесли его вперёд почти сами, до того как мозг успел проанализировать и отговорить. Он шёл, чувствуя, как ладони становятся липкими не от жары, а от внезапного, глупого волнения. Парень заметил его приближение и повернул голову. Их взгляды встретились. Голубые глаза, такие ясные и спокойные, изучающе остановились на Льюисе. В них не было ни вызова, ни дружелюбия, было просто внимание. Льюис остановился в шаге от него. Вдруг осознал, что не продумал ни одного слова. Он просто стоял и смотрел. Потом, стиснув зубы от собственной неловкости, выдавил из себя: — Я Льюис. — Это прозвучало глупо. — А я Нико. Приятно познакомиться. — Светловолосый протянул руку. Его ладонь была горячей и очень живой, просто невероятно. Льюису казалось, что он впервые обращает столько внимания на другого парня.