И имя ему — Ковьелло

Ковьелло не сразу заметил эти перемены. Они напоминали скорее маленькое неудобство, которое замечаешь первые пару секунд, а после мысли о них навсегда теряются где-то в забвении безразличия к мелочам. Но всё же Ковьелло не мог упустить из виду некоторые перемены в характере Доктора. Иногда Доктор позволял ему находиться рядом в лаборатории, при условии, конечно, что Влюблённый не будет мешаться под ногами, а будет тихо сидеть где-то в углу и не подавать голоса. Для Ковьелло подобное условие не было постыдным или странным, он весьма понимающе относился к экспериментам Дотторе, а потому лишь послушно сидел в указанном углу и с лёгкой ноткой восхищения наблюдал, как Доктор привносит в эту скромную жизнь нескромные изменения. — Ковьелло, поможете? — иногда Доктор даже просил у него маленькую помощь. — Конечно, — а он в ответ всегда соглашался. Вскакивал с заметно нагретого стула и спешил к Доктору, внимая его словам. — С чем помочь, Дотторе? — Снимите наконец уже верхнюю одежду и обработайте руки. Мне нужно, чтобы Вы здесь подержали. Ковьелло ничего не смыслил в операциях, но всё же никогда не отказывал Дотторе в просьбах. Вообще, по словам Доктора, раньше в операциях ассистировали другие сегменты. Ковьелло не видел этого лично, но заметил, что при нём в последнее время Доктор работал в одиночку. — Господин Дотторе, а где Ваши сегменты? — между делом спрашивает Влюблённый, прижимая ладони к рваной ране, как его и попросили. — На заданиях. По сути говоря, на них должны быть мы с Вами, но я предпочитаю не тратить драгоценное время на нудные задания, с которыми справятся даже дети, — буднично пояснял Доктор, не отвлекаясь от процесса. Ковьелло находил это романтичным. Ведь Доктор освобождал не только себя от лишних обязанностей, но и его самого. А значит — у них было больше времени, чтобы провести его в компании друг друга. Иногда Доктор ещё позволял за собой ухаживать. — Что это, Ковьелло? — он отвлекается от процесса заполнения записей и смотрит на чашку, которую Ковьелло ставит рядом на стол. От чашки исходит пар, и в лаборатории разносится лёгкий аромат кофе. — Это для Вас, Дотторе. Вы в последнее время очень нагружены. Я бы хотел, чтобы Вы отдохнули, но вряд ли станете меня слушать, потому предпочёл просто принести кофе. Ваш любимый, — последние слова Ковьелло говорит спустя короткую паузу, будто посчитал это важным, чтобы сказать об этом вслух, — без молока и с двумя кубиками сахара. — Хм. Благодарю, Ковьелло, — лишь только отвечал Доктор и возвращался к своей работе. Но он видел, что Дотторе всё же прикасался время от времени к чашке кофе, пусть и заметно остывшего.

***

Однажды Ковьелло пришёл в лабораторию к Дотторе не за тем, чтобы увидеть своего коллегу, а за тем, чтобы пожаловаться. Но пожаловаться не на сущий пустяк — Ковьелло не был ябедой или скупым на жизнь, чтобы вечно плакаться из-за чего-то. — Дотторе, у Вас найдётся минутка для меня? — голос Ковьелло звучит как и прежде, мягко и нежно, но Доктор слышит в нём едва уловимые нотки принятия какой-то неизбежности. Он оборачивается и смотрит на Влюблённого. Внешне тот никак не изменился и выглядел… как и всегда — спокойным и безмятежным. — Я слушаю. Что случилось? — Доктор весьма любезно отложил свои дела в сторону, ведь Ковьелло впервые обратился к нему подобным образом. А значит, дело должно быть интересным. Или, по крайней мере, не должно так сильно разочаровать. — Можете, пожалуйста, проверить мои глаза? Доктор издаёт короткое «хм» и медленно встаёт из-за стола. Он указывает Ковьелло на привычное место, обрабатывает руки и натягивает латексные перчатки. — Жалобы? — как подобает врачу, интересуется Дотторе. — С самого утра я стал немного хуже видеть. Может, у меня что-то застряло в глазах? Доктор должен был издать мрачный смешок от такой глупости, не видя никаких причин для такого вердикта, но вместо этого лишь поинтересовался: — Дискомфорт? — Если моральный — то да, мне неприятно. Если физический — я не чувствую ничего такого. — Но всё же, Вы жалуетесь. А значит, что-то да есть, Ковьелло. Влюблённый не смутился от элементарного исхода его мыслей, но он в самом деле хотел убедиться в причине ухудшения зрения. Доктор проверяет его зрение — оттягивает веки, смотрит на наличие чужеродного предмета, светит фонариком в зрачки, замечая, что рефлекс работает немного хуже, чем раньше. Он записал это короткой пометкой к записи предыдущего эксперимента. — Нет идей, почему у Вас стало ухудшаться зрение? Сейчас я не вижу серьёзных нарушений, но Ваши рефлексы действительно стали слегка хуже. Ковьелло не отвечает сразу. Он кончиками пальцев касается до века и будто пытается с чем-то смириться — Доктор видит, как тот слегка опустил голову, явно о чём-то задумываясь. Он не даёт ему отвернуться. Кончиками пальцев он касается его подбородка и вынуждает поднять на себя светлый, полупрозрачный взгляд. Только в свете ламп Доктор замечает, что его радужка выглядит несколько иначе, чем раньше. Внешне — не различишь разницы, но если присмотреться, если знать, как выглядят глаза Ковьелло, то можно заметить, как радужка стала на одну сотую процентов белее. — Я хотел сказать Вам об этом ещё в тот раз, — спокойно начал Ковьелло, но тоном голоса значительно тише, чем обычно. — Правда, Вы тогда не дали мне договорить. Это не звучит как претензия или укор, а просто — как факт. Доктор не чувствует своей вины или сомнения в том, что он тогда предпочёл сделать, чтобы вынудить Влюблённого ответить как можно скорее и менее обиднее. — Я хотел сказать, что ещё не был готов потерять зрение. Прикосновение Дотторе становится навязчивее, когда пальцами он проводит вдоль его скулы. Ковьелло не перестаёт мягко улыбаться, но теперь в его нежной улыбке различается нота бездонной тоски. — Когда мы влюбляемся и по-настоящему любим, то наш организм становится уязвимым. Мы с сестрой называем этот процесс проще — слепая влюблённость. Так было задумано нашим Отцом при создании наших тел, ведь Он не хотел, чтобы мы отдавали свои чувства каждому встречному. Дотторе не знает, что ответить. Но в черепной коробке уже кипит целый мыслительный процесс — это ведь прорыв. Доктор теперь не нуждался в прямом ответе Ковьелло на вопрос: «Любите ли Вы меня?» Его организм ответил сам за своего хозяина. Он считает нужным записать сейчас мысль, но ради приличия не прерывает прикосновение, пока Ковьелло продолжает делиться сокровенным: — Тогда я не был готов потерять зрение. Но сейчас, пожалуй, я готов, Дотторе.

***

А иногда Доктор не позволял Ковьелло находиться в лаборатории дольше нужного. Влюблённый растерянно оборачивался, пока коллега любезно прогонял его прочь к выходу, и как-то сдавленно шептал: — Я мешаю? — в голосе не было обиды, только детское непонимание. — Это моя лаборатория, Ковьелло, и я вовсе не обязан отчитываться за свои решения касаемо нахождения вторых лиц в моём личном пространстве. Влюблённый никак не отвечал — не пытался устроить истерику, ведь это не в его характере, не пытался уговорить, ведь он никогда не спорил, а потому лишь позволял выпроводить себя и сталкивался с тем, что перед его носом хлопали дверьми. Доктор временами не позволял за собой ухаживать. Стоило Ковьелло появиться на пороге с чашкой кофе, как его тут же гнали прямо с порога: — Не сейчас, Десятый. Я ещё не звал Вас сюда. Влюблённый растерянно смотрел на Доктора, и в его светлых глазах читалась тоска, на которую Доктор не обращал внимания. Ковьелло оставалось только развернуться и уйти. Кофе он оставлял в столовой на пустом столе. Иногда Доктор намеренно не выпускал Ковьелло из стен лаборатории, но не с целью затянуть его в грязный, влажный поцелуй или оставить новые отметины на его сексуальном теле. Доктор указывал Ковьелло на место, не терпя возражения или промедления, и если Влюблённый с лёгким ступором оставался стоять на месте дольше двух секунд, Дотторе раздражённо вздыхал и приказывал холодным голосом: — Я сказал Вам сесть, Десятый. Что в моих словах Вам не понятно? Ковьелло не оставалось ничего иного, кроме как послушно сесть в указанное место. Он положил ладони себе на колени и только на секунду повернул голову в привычке смотреть вокруг себя, как Доктор его отдёргивает: — Не вертитесь, Десятый, что Вы как маленький? — Простите. И после Доктор спрашивал: — В прошлый раз Вы говорили об Отце, Десятый. Расскажите подробнее. Без хотя бы «пожалуйста», которым Доктор не пренебрегал раньше. Ковьелло заметил это, и ему было немного непривычно. Не сказать, что дискомфортно, но неприятно — уж точно. Сейчас Влюблённый выглядел как помятый и избитый котёнок, оставшийся без ласкового внимания своего хозяина. И всё же, его голос всё такой же нежный и мягкий, как и прежде, как и всегда, когда он смотрит на Дотторе: — Отец… Он как голос звёзд. Как Бог богов, как судный день. Он подарил нам, своим детям, вторые шансы на существование. Мы называем это не просто рождением, а созданием, потому и говорим, что Он создал наши тела в сопряжении миров. В какой-то степени… Он и есть высшая мера собственной справедливости. Доктор внимательно слушает его, как обычного пациента с бредом, и время от времени записывает короткие заметки в раскрытый перед ним блокнот. — И всё же, почему чувство любви связывается с потерей зрения, Десятый? — Дотторе, я… — Ковьелло начинает, но его тут же перебивают. — Доктор, — спокойно, но настойчиво поправил он. Ковьелло на секунду запнулся на собственной мысли. Раньше Дотторе никогда не был настолько сентиментальным, если вообще был способен на сентиментальность. — Доктор, — продолжает Влюблённый. — Я не знаю наверняка, но я как-то спрашивал Отца об этом. Его ответы — это, как правило, какие-то загадки. Отец связывает любовь с самой сильной эмоцией, ведь нет ничего сильнее, чем Его любовь к нам, а потому он хочет, чтобы мы, его дети, всегда… — Ковьелло впервые ловит себя на возникшей мысли. О том, что сейчас он находится как на допросе, — думали дважды, прежде чем пытались открыть кому-то своё сердце. Он не хочет, чтобы мы повторяли прошлых ошибок. Быть готовым к слепоте — значит достигнуть высшей точки понимания своей новой жизни. Пусть Дотторе и считал реакцию организма Ковьелло ответом на свой вопрос, но всё же он не может сдержать язык за зубами: — Значит, Ковьелло, что Вы любите меня? В этот раз Ковьелло не замолкает. Он мягко улыбается и Доктор замечает, как на ещё несколько процентов радужки его глаз становятся белее. — Я люблю Вас, Дотторе. И всё же, поправляет снова: — Доктор, — мягче, но настойчивее, как и до этого. Улыбка Ковьелло становится тише, но ответ не меняется: — Я люблю Вас, Доктор.