И имя ему — Ковьелло

***

— Я не могу согласиться. Корвин моргнул. По той детской привычке, когда слышишь вовсе не тот ответ, на который мимолётно надеешься. — Почему? — мягкий, нежный голос становится вдруг тише. Он сильнее вжимается виском в чужой, прижимается, не позволяя Зандику отпрянуть и взглянуть в его матовое, бледное лицо. Зандик быстро это понимает и не предпринимает никаких попыток шевельнуться. Он выдыхает с внутренней досадой от вынуждения объяснять причину. Раньше бы Доктор предпочёл просто промолчать или ответить вопросом на вопрос. Но сейчас давняя привязанность к бывшему предвестнику берёт над ним вверх, перенимая контроль ситуации. — Я не гонюсь за результатами. Мне важен процесс эксперимента, и больше доставляет удовольствие наблюдать за процессами. И согласиться сейчас с твоим предложением — это перечеркнуть весь ход своей долгой, кропотливой работы. Я не могу так легко согласиться. — Даже ради меня, Зандик? Раньше бы Корвин предпочёл устроить детскую истерику на почве обиды. Не потому, что Зандик не соглашается на помощь Отца, а потому что учёный отказывается быть рядом. По крайней мере, Корвин мог подумать так раньше. Но сейчас, при всех обстоятельствах, он понимает иную причину отказа — и что дело вовсе не в нежелании Зандика быть с ним вместе. Но всё равно не может не озвучить вслух этот простой, банальный вопрос, который любой другой счёл бы за попытку манипуляции, но не в случае Корвина — тот, как и всегда, живёт по принципу без двойного дна в собственных словах. — Я делаю это не только ради себя, но и для тебя, — поправляет Зандик постановку вопроса. — Но почему нельзя просто согласиться, если мы любим друг друга? Процесс важнее лёгкой возможности? — он спрашивает это с привычным детским непониманием. В его мире всё всегда было простым. Есть возможность лёгкой жизни — он не откажется. Если надо пройти тяжёлый путь без иных вариантов — он пройдёт. Но как только возникает шанс пройти стезю путём значительно облегчённым — Корвин не откажется себе в маленьком блаженстве. Для Зандика же мир устроен с точностью наоборот — не бывает лёгких путей, потому как это удел блаженных и глупых, не знающих, каково это, бороться за собственную жизнь ежесекундно. Доказывать миру обратное тому, что судьбой уже уготовлено; рушить все стереотипы и ломать четвёртые стены — процесс долгий, муторный и непростой, но доказывающее собственное превосходство. Корвину трудно себе это представить. А Зандику и представлять даже не нужно. Зандик бы ответил сейчас в своей излюбленной манере учёного, но понимает, что едва ли сейчас Корвин станет принимать его точку зрения — не потому что тупой или упрямый, а потому что просто не понимает элементарного, как ребёнок, брошенный в бездонный океан открытого мира. — Потому что я могу добиться перерождения сам, Корвин. Лучше не будем в лишний раз беспокоить твоего Отца. Будет лучше, если Он прибережёт эту возможность для меня на лучшие времена. Договорились, Корвин? Вместо ответа он наконец позволяет на себя взглянуть. Зандик весьма меланхолично улыбается уголком губы, смотря в печальное, тоскливое лицо напротив. Глаза Корвина слабо блестят на фоне горящего Ирминсуля. — Хорошо, Зандик. Пусть будет так, — в конце концов, он перестаёт настаивать и задаваться вопросами, соглашаясь с маленьким предложением. Всё-таки он всегда готов принять Зандика любым, и странные по его мнению решения в том числе. — Я надеюсь, что мы увидимся на другом конце, — нежный голос слабо сверкает в полупрозрачном луче искренней надежды на лучшее будущее. Корвин на прощание целует Зандика. Обычно учёный делал шаг первым, сегодня сделал это бывший предвестник. И в поцелуй Корвин вкладывает всё — все свои чувства, эмоции, радость на двоих; нежность, в которой он готов утопить Зандика, мягкость от самого символа любви, доказывая свою влюблённость. И ту самую решимость, повлекшую за собой потерю зрения. Корвин не жалеет о случившемся. — Прощай, Зандик, — выдыхает он в бледные губы. — Прощай, Корвин, — выдыхает он в бордовые губы.

***