И имя ему — Ковьелло

***

Ожидание, словно томительный взрыв далёкой тысячной звезды. Корвин давно понял, что ждать более нет смысла, пусть надежду всё равно терять не хотел. За долгие годы скитаний он так и не нашёл никого другого на замену своей любви, ведь в символе любви место хранилось только лишь для Зандика. Для Доктора, для Дотторе. Корвин мечтал хотя бы раз назвать его как-то иначе. — Душа моя… моя любовь… — шептал он себе под нос, пока под ногами хрустит толстый слой снега. Представляя, что однажды сможет сказать это вслух лично Зандику. С того момента на его сердце поселилась глубокая тоска. Некогда нежная улыбка Корвина стала тише, спокойнее и менее причастной к жизни. — Ты ведь можешь попросить Отца вернуть его, брат? — как-то раз спросила сестра тихим, осторожным голосом. Корвин лишь слегка повернул голову в сторону её голоса и печально улыбнулся. Помимо Корвина, у Отца было много других сыновей и дочерей, выбравших любовь вместо зрения. Они с момента его потери предпочитали держать веки закрытыми. Корвин же держал их открытыми. Как если бы мог снова увидеть хоть что-то в один прекрасный день не по воле Отца, а каким-то иным образом. Возможно, Зандик захотел бы разыскать способ вернуть Корвину зрение. Это был бы долгий, томительный процесс медицинской процедуры, но даже так Зандик отдал бы предпочтение провести эксперимент не ради процесса, а для конечного результата. Тем не менее, такой вопрос однажды ставился ребром между ними, ещё до того, как Корвин ушёл из Предвестников. Он отказал. Зандик уважил его решение и не стал предпринимать попыток провести эксперимент скрытым образом. — Я должен уважать его решение, сестра, — ответил он тогда сестре. А годы неумолимо проходят песком сквозь пальцы. Вернувшись в Снежную, Корвин был удивлён, что Предвестников среди Фатуи стало втрое меньше. В причины он не стал вникать, лишь только решил навестить старого знакомого. — Привет, Феофан, — и касается пальцами изголовья кровати. Здесь пахнет сыростью и скорой смертью. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — а в ответ он слышит хриплый, заметно более уставший голос, чем было раньше. — Зандик так и не вернулся? — поинтересовался он мягко, присаживаясь на край кровати. Феофан устало улыбнулся. Корвин ожидал ответа. Который Делец как-то не спешил озвучивать. — Ты тоже умираешь, Феофан? Феофан коснулся ладони Корвина, подставляя его пальцы к своему лицу. Под подушечками пальцами была не молодая, матовая кожа, а совсем наоборот своим представлениям. — Когда-то Зандик изобрёл элексир бессмертия. Без него и мне не жить, Десятый. Корвин хотел предложить и ему помощь Отца, но всё же не стал. Лишь только отнял руку и снова спросил: — Почему Зандик не возвращается? А когда Феофан отвечает, глаза Корвина становятся влажными и одинокая слеза скатывается по щеке, которую он тут же смахивает ребром ладони. — Это нечестно, — заключает он только с детской обидой на сердце. — Я предлагал ему помощь, он отказал. — Зандик не из тех, кто согласится на помощь так просто, Десятый. Так или иначе, стоит уважать его решение. — Я уважаю, — добавил Корвин. — Поэтому и не вмешиваюсь. «Хотя так устал ждать», — и не стал договаривать. Годы сыпятся песком сквозь пальцы как секунды жизни. Два года назад Феофан тоже ушёл из жизни. В прошлом году её величество Царица достигла своей цели. Три месяца назад Небесный порядок обрушил свой праведный гнев на весь Тейват. Сегодня догорает последнее дерево на мёртвой земле. — … Корвин поднимает голову и чувствует мягкое, невесомое касание к щеке. — Да, Отец. Ты прав. Я устал ждать, — он впервые за долгие века прикрывает веки. — ..? — Нет. Я должен уважать его решение, Отец. И мы не должны вмешиваться в естественный процесс чужой вселенной. Даже Ты, Отец. Корвин говорит это спокойным, уставшим голосом, в котором всё равно между строк пробегает дрожь и душевная боль. Он чувствует прикосновения сестры, её слабые объятия и объятия Отца. Корвин плачет в этой семейной, близкой патоке. И не пытается стереть слёзы с лица. — Вернуть ли тебе зрения, Сын? Ты уже достаточно отдал за ожидание. Сквозь слёзы Корвин слабо улыбается в ответ на вопрос Отца: — Это единственное наследие от него, оставшееся у меня. Их планета умерла, а воспоминания о нём остались только у меня. Я не хочу забывать его, Отец.

***