И не одно остановилось сердце

Смерть пришла тихо, обвила своими руками город, заманила в липкую паутину его жителей и точно не планировала отпускать их так просто. На улицы уже заглянула дерзко, хватая без разбору тех, кто не успел захлопнуть перед ней двери и ставни. Убаюкала, словно мать, и оставила мёртвых слушать жалостливые колыбельные белокурой девочки-сиротки.  Потом скажут, что забрала она самых добрых и чистых душой, а забыла, по глупой иронии, людей грешных и плохих. Потом скажут, что народ сам сглупил, пропустив её так легко, как старую знакомую встретив. И ушла она на правах хозяйки, тихо и незаметно, рука об руку с сестрицей своей, которую доктора здешние напугать таблетками да склянками сумели. И сонные стояли улицы, и молчала Степь, и плакала Земля, детей своих потерявшая, и замер Город, от трупов переполненный, и бурлил Горхон, октябрьским ветром потревоженный.  Но медленно приходило спокойствие: приехал поезд, отварились оконные ставни, вышли на улицу дети, по Башне уже почти не тоскующие, и затанцевали невесты, мать Бодхо напевами успокаивая.  Наступала зима, продолжалась жизнь. 

***

За окном всю ночь валил снег. В Стержне стояла ужасная тишина, лишь дрожали от сильного ветра заледенелые стёкла, да хлопали неприкрытые с лета ставни. Наступил ноябрь, сменив собой дождливый, но теплый октябрь. И вот уже подступала зима, а особняк, казалось, застыл в безвременье. Всё так же неприступной тёмной крепостью возвышался он над Жилкой, глядел мрачными окнами на опустевшие улицы Дубильщиков. Казалось, что дом заснул, ожидая холода, как засыпала зимой Степь, укутанная снегом. Редко можно было увидеть в окнах свет, но все этому не удивлялись, лишь качали головой, с сочувствием приговаривая: «Да, нелёгкая выдалась для Сабуровых осень, нескоро дом их от смерти оправится».  Коменданта на улицах и в Управе теперь видели редко. После мора и похорон жены он стал нелюдим, передав свои полномочия другим людям. Власть в городе окончательно разделили меж собой Каины и Ольгимские, по кусочкам то, что принадлежало Сабуровым, разобрав. На месте разрушенной Башни Каины планировали строить мост, а от него и новые кварталы по другую сторону Горхона. Ольгимские восстанавливали заводы и порядок на улицах, приструнив Уклад, младшим Бурахом теперь управляемый. Провозгласила себя Хозяйкой Мария, готовилась к такой же участи Виктория, и растворилась в утреннем тумане, так же тихо и незаметно, как появилась, Клара. И затрепетала жизнь в городе, и замычали быки, от холода в стойлах похрапывая, и задымились трубы. И только у Сабуровых жизнь, казалось, окончилась совершенно.  И склепом стал дом их, прежде страх и уважение внушающий.

***

С тех пор как Мария всё же назвала себя Хозяйкой, Виктор мог немного выдохнуть: часть ответственности, свалившейся на его плечи после гибели Нины, вернулась теперь к дочери. Закончился мор, отбыла наконец армия, забрав страшные пушки и оставив после себе руины Многогранника. Закурил, стоя на подножке состава, полководец, задумчиво протянув Виктору напоследок: «А я ведь действительно думал, что придётся всех вас тут под завалами хоронить». Убить, то бишь. Виктор тогда ничего не ответил, но кивнул, соглашаясь, и руку холодную пожал, за доверие в роковой день словам Данковского и Бураха благодаря. Город смог пережить эпидемию лишь благодаря чуду – об этом скромно заявлял и Артемий, сумевший создать панацею из необыкновенной крови Авроксов. Но всё же Город выжил – и это было главным. Теперь задачей Каиных стала забота о будущем Города, о его развитии. Воодушевленный Георгий заперся в своей мастерской, часами обсуждая со Стаматинами проекты новых кварталов. Старший Ольгимский восстановил заводы, укладом управлял теперь Бурах, а Младший Влад осел в Управе, забрав полномочия у Сабурова. Виктор остался словно бы не при делах: говорить теперь люди желали с Марией, главой семьи же оставался Георгий. Быть может стоило ему вернуться в столицу, как в молодости, когда он повстречал Нину? Или остаться в Городе приглядывать за сыном, который, правда, его как прокаженного чурался и стороной продолжал обходить, из-за Башни на отца обиженный. Виктор часто теперь ходил в Степь: смотрел на ночное небо, слушал напевы степняков, поселившихся в Старом Городище, беседовал с молодым Бурахом и парочкой его чумазых ребятишек, постоянно теперь подле Артемия ошивающихся. Иногда захаживал он в глубь города и смотрел на опустевшие дома – кем-то в спешке оставленные или навсегда смертью отмеченные. И взгляд его сам собой застывал на мрачном особняке на берегу Жилки. Зайти внутрь он никогда не решался, хотя его, быть может, даже ждали. Всё стоял, заворожённо тёмные окна рассматривая и в каждый шорох вслушиваясь. А смелости не хватало отворить калитку, постучать в запертую дверь. Боялся в чужом горе распознать своё, словно бы давно забытое, но глубоко внутри ещё живое.  И стоило закрыть глаза – шла перед ними череда воспоминаний, о жизни прошлой, ещё недеждами полной. И можно было бы мечтать и грезить о ней, да только тяжело это, когда перед тобой мрак нескончаемый, словно ты на дне колодца застрял, где света белого не видать. И зови не зови – никто не откликнется, потому что тоже во тьме тонет, сам себя сжирая заживо. И слёзы твои никто не увидит, и плач твой никто не услышит. И будет вокруг одна пустота одиночества. 

***

В том году настоящая зима пришла лишь под самый Сочельник. Крупные хлопья снега укрыли посеревшую от стойких морозов степь, ломая под своей тяжестью пожухлые стебельки трав. Стих наконец ветер, неделями мучивший своей  силой и ледяной колкостью. Заблестела на небе полная луна, проступая сквозь сизые облака. Ночь стояла тихая и светлая. Степь погрузилась в непробудный январский сон.  На мысе Хозяек в столь ранний час не было ни души. Мерцали в свете луны покрытые инеем ветви деревьев, весело хрустел под каблуками сапог свежевыпавший снег. Стоял настоящий январский мороз. Виктор Каин покрепче запахнул полы черного пальто, растирая озябшие с непривычки пальцы. Какая-то невероятная сила потянула его сегодня из дому. Конечно, он часто навещал склеп жены, но сегодня его вело туда не желание увидеть её могилу. Нет, было что-то другое: безумное и непонятное.  «Приходи на Мыс: там нас никто не увидит», – шепнул Сабуров в Управе, сжав своей твёрдой рукой плечо Каина, незаметно гладя того по напряженной спине. Виктор покраснел как мальчишка, ничего тогда не ответив. Он думал об этом месяц: перед сном и после пробуждения, за работой и едой, за другими разговорами и встречами. Он думал об этом все праздники, пока зима своим волшебством не заманила его на улицу, а ноги сами собой не принесли к Мысу. Судьба вела его или дьявольское искушение?  Виктор удивлено замер: у склепа Нины горели лампадки. Он огляделся, но не заметил вокруг других следов. Всё же он был на Мысу один. «Здравствуй, Нина», – прошептал Каин, коснувшись рукой холодного мрамора. Лицо у величественного памятника было припорошено снегом. «Я… Я не знаю, что тебе рассказать. С последней нашей беседы у меня в голове всё так спуталось, что я начал бояться своих же мыслей. Я потерялся, Нина. Я не могу перестать думать о нём!», – Виктор тяжело вздохнул. «О боги, я так стараюсь, я так стараюсь, Нина… Мне стыдно перед тобой, мне мерзко от себя же. Но я не могу, понимаешь? Я закрываю глаза и вижу его лицо, я касаюсь своей кожи, а чувствую его шершавые пальцы, я говорю другое имя, а на уме всегда одно. Я так устал сопротивляться, Нина, но я боюсь предать тебя…» Он почувствовал, что плачет, тяжело опустившись на колени перед могилой. Слезы на морозе тут же начало щипать. Руки дрожали. Все последние дни он изводил себя постоянными мыслями и сомнениями. И вот вся усталость и боль вдруг вырвались наружу тут, на могиле самого близкого человека, где Виктор знал, что может не сдерживаться. Здесь никто не осудит. Он плакал бесшумно, до крови прикусив язык. Не чувствуя, как немеют от холода пальцы, и ещё прямее натягивается где-то глубоко внутри струна.  Виктор Каин влюбился в мужчину и, кажется, потерял себя. 

***

В Сочельник разразилась буря. Сабурова нашли в Стержне. Он выстрелил себе в висок, не справившись с болью и тоской по Катерине. Он не оставил записки. Он разбил все ампулы морфия, до сих пор хранившиеся в её спальне. Он умер сразу же.  В ту ночь не пошёл снег, но бешено визжал ветер. В ту ночь Виктор Каин от бессилия разбил все зеркала в особняке, забрызгав своею кровью паркет. Всю ночь он просидел посреди осколков, бездумно глядя в стену обезумевшими от шока глазами. В ту ночь он не плакал, а выл, словно стреляное животное. В ту ночь он понял, что опоздал. Он не смог подчинить себе время. «Не глупи», – сказала Смерть, обнимая его за плечи, ласково гладя по влажной щеке. Уж она-то знала: никому было не под силу за нею поспеть.