Возвращайся

      Стоя в подъезде, Женя расфокусированным взглядом смотрит на мягкую обивку двери и сжимает в ладони ключи. Сжимает до боли, до побелевших костяшек, до красно-синих отметин на коже.       Год. Она здесь не была ровно год. Зачем пришла? Какой в этом смысл? Не знала. Да и не было уже никакого смысла, но не прийти она не могла.       Женя отмирает, проводит ладонью по обшивке, переводит взгляд на вторую руку, с трудом её разжимает и перехватывает ключи. Пальцы немного подрагивают, из-за чего ключ в замочную скважину попадает только с третьего раза.       Вдох. Поворот замка. Щелчок. Выдох. Ещё один вдох, ещё один поворот и ещё один щелчок. Ладонь вместе с выдохом ложится на ручку и замирает.       Там, за дверью, не просто квартира — там их маленький мир. Мир, в котором они прожили счастливые полгода, а после ещё два года его хранили. Их уже давно нет. Его нет. А эта квартира есть.       Поворот ручки, скрип двери, первый несмелый шаг, за ним второй. Квартирный воздух первым вдохом встаёт в груди колом и давит изнутри болью. Непроизвольно дрогнувшие колени заставляют ухватиться за тумбу. Сбитый уголок столешницы с силой впивается в ладонь. А всплывшие картинки воспоминаний прошлой, а может, даже позапрошлой жизни этим же углом режут по сердцу.       В резко распахнувшуюся дверь они ввалились уже целуясь. Его руки скользнули под женскую футболку, плавно прошлись по телу вверх, затем вниз и ухватившись за её край, в пару резких движений отправили её куда-то в сторону.       — Вася… дверь…       — Кто придумал… эти раздельные командировки… — не отрывая рук и губ от её тела, он ногой захлопнул дверь.       А в следующую секунду подхватил её под бёдра и усадил на стоящую рядом тумбу.       Одновременное касание с одной стороны Васиных губ к её груди, а с другой — голых лопаток холодного зеркала срывает с Жениных губ тихий стон вперемешку с его именем.       До спальни они так и не дотерпели. А утром, в спешке опаздывая на службу, им пришлось двигать половину прихожей в поисках ключей. Из-за категорической нехватки времени мебель так и осталась стоять посреди коридора. А по прошествии полутора суток, ввалившись в квартиру, они даже не удосужились включить свет и наткнувшись на эту самую тумбу, полетели вместе с ней на пол.       Досчитав мысленно до трёх, она медленно, прерывисто выдыхает. Затем коротко поверхностно вдыхает, рвано выдыхает и ещё такой же вдох. Третий раз вдыхает поглубже, задерживает подольше. Пятый вдох всё ещё отдаётся болью, но дышать получается почти беспрепятственно.       Усилием воли разжимает ладонь и чуть поворачивает голову. Взгляд упирается в покосившееся зеркало, которое так никто и не поправил. Сглотнув, отгоняет воспоминания и направляется дальше. Первый шаг, второй, на третьем спотыкается. Тапочки. Под ноги попали тапочки. Большие, серые и пушистые.       Женя появилась в квартире с громко хлопнувшей дверью, широкой улыбкой и тремя огромными пакетами.       — Ва-а-сь… Вас-я-а!       Выйдя в коридор, Вася прислонился плечом к косяку двери и с усмешкой наблюдал за спешно скидывающей сапоги и пуховик Женей.       — Я смотрю, шопинг удался?       — У меня для тебя подарок есть! — повесив куртку, она схватила один из пакетов и выудила из него мохнатые серые тапочки в виде огромных кошачьих лапок.       Громкий мужской, почти истерический смех заполнил всю квартиру.       — Тебе что, не нравится?       — Мне? Нравятся… очень даже… Тут просто… это… — он подошёл к шкафу и достал точно такую же пару, только белую и на несколько размеров меньше. — Вот.       Женя немного наклонила голову и прищуренным взглядом оглядела тапки в Васиных руках, затем таким же взглядом прошлась по своим и снова по его.       — Почему белые?       Он снова рассмеялся.       — Ну я же у тебя не спрашиваю: «Почему серые?»       — Ну так ты же у нас любитель куда-нибудь да вляпаться, а коричневых… — она пожала плечами. — Прости, не было.       — Зато ты у нас белая и пушистая!       Четким, выверенным броском серая лапа прилетела точно Васе в лоб. Ответный снаряд долго ждать себя не заставил, тем самым развязывая шуточно-нешуточный тапочный бой на оставшуюся половину вечера.       От резкого и глубокого вдоха спертый пыльный воздух нежилого помещения, так бережно и отчаянно хранивший запах их счастья, комом встает в горле. Грудь сжимает с новой силой, дышать становится всё труднее. Поправив тапочки, Женя бегло оглядывается по сторонам, находит вторую пару и ставит рядом. А после быстро, не задерживая ни на чём взгляда, направляется на кухню и открывает окно.       На мгновение становится легче.       Вдыхая вечернюю прохладу апрельского воздуха, она опирается руками о подоконник, но стоит ей только прикрыть глаза, как вместо уличной свежести она то ли слышит, то ли ей просто мерещится аромат свежей пиццы.       — А вот и еда! — Женя зашла на кухню и поставила пиццу на стол. — Что там с чаем?       — Сейчас будет!       — Хорошо… — открыла коробку, взяла самый большой кусок и, откусив его, уселась на стул, — только я уже ем.       — Да готово уже, готово! — Вася поставил чашку перед Женей, а сам сел напротив и потянулся за пиццей. — Слушай, Жень, а тебе самой вот так вот питаться не надоело?       — Нет.       — Не, ну правда, сколько можно одну пиццу есть?       — Почему ж одну? У нас ещё пельмени бывают, — дожевав один кусок, она потянулась за следующим.       — Вот именно, что одни пельмени. У нас из еды только эти пельмени в морозилке да пачка яиц в холодильнике и бывают. В этом доме даже хлеб — редкий гость!       — Потому что он у нас плесенью быстрее покрывается, чем мы его начать успеваем.       — Жень, ну у нас же завтра выходной…       — Нет.       — Же-ня-а…       — Не смотри на меня так, я в этом больше не участвую. Ты когда меня первый раз уломал, у нас кухня чуть не сгорела, а в итоге мы этот суп…       — Борщ!       — Да какая разница? Если мы его даже не попробовали из-за срочного вызова, а когда вернулись, то в нём уже новая цивилизация полным ходом развивалась.       — А…       — А второй раз овощи даже до кастрюли не дошли, мхом прямо в холодильнике покрылись. И мясо, кстати, там же стухло. Так что в этом доме только пицца, пельмени, ну или что-нибудь из отдела кулинарии.       — Ну, Жень…       — Нет, я сказала. Или сам готовь, или вон Бизону заказывай!       Открыть глаза заставляет резкий порыв ветра, который ударил в лицо, а теперь бесстыдно путает волосы и треплет скатерть.       Женя прикрывает окно, подходит к столу и проводит по нему рукой, поправляя скатерть. Сколько было пиццы за ним съедено? А сколько выпито? Не только чая, и не только выпито… Чего он только не видел, каких разговоров не слышал?       — Жень…       Она оторвала взгляд от своих рук, которые крепко сжимали ещё полную, но уже остывшую чашку.       — Может… всё-таки поедешь? Ещё не поздно принять Батино предложение. Если что, он организует Пригова с переводом помочь.       — Пригов мне уже помог. Меня в группу спецназа питерского ФСБ взяли, а не сослали чёрт знает куда…       — Жень, ну там же наши. Там Батя, Багира, Бизон… Да и… — он понизил голос почти до шёпота. — Я уже там. Да и какая разница где, если… все вместе?       — Только там не все наши… — она снова опусла глаза к чашке, — да и…       — Что «и»?       — Здесь у меня место в группе, а там… Пойми, в кресло сесть я всегда успею, а вот если сяду, то встать уже вряд ли получится.       — То есть нет?       — Прости.       Пальцы с силой сжали край стола.       Было ли это решение правильным? Поменяла бы она его, будь у неё такая возможность? Вместо ответа в голове звучит Васин голос: «Какая разница где, если все вместе?» Только звучать эта фраза должна была не так.       — Какая разница где, если мы вместе, — тихий шепот срывается с губ.       Никакой. Абсолютно никакой, если бы было это «мы». Если были бы эти «они». Она бы поехала с ним куда угодно. И неважно, был бы там ещё кто-то или нет. И какая там работа — штабная, полевая… Да даже если бы никакой — это тоже было бы неважно. Если бы у них было серьезно. Но серьезно у них не было. Не получалось у них серьезно. Никак. Несколько лет пустых попыток. И в конце концов они решили попробовать несерьезно. Без каких-либо ожиданий, планов, требований, без связывания себя обязательствами. И получилось.       Они не встречались, они не были парой, они просто жили вместе. Не у него, не у неё. Эта квартира не была даже совместной, она была нейтральной. Нейтральной территорией, на которой они иногда ночевали.       В ней поначалу даже вещей практически не было. Так, лишь мебель, один комплект постельного белья, пара полотенец и зубных щеток в ванной да несколько хозяйских тарелок с чашками.       Со временем количество совместных ночей становилось всё больше. В шкафу сначала появилась одна футболка, за ней другая, а затем и остальная одежда. В ванной, кроме зубной пасты и мыла, со временем появились шампунь, гель, различные косметические баночки и даже фен. На кровати лежало покрывало, возле неё — пушистый коврик. На кухне появилась скатерть на столе, магнитики с их фотографиями на холодильнике, занавески на окнах, солонка в виде чёрного котика по имени Жорик и целая коллекция чашек. Тарелок по-прежнему было две.       И как-то постепенно совместные ночи начали превращаться в дни, а дни — в недели.       Он платил за квартиру, варил кофе и заваривал чай. Она по вечерам заказывала пиццу, а по утрам жарила яичницу. А всё остальное делалось как-то по очереди. И всё это было так легко, без выяснений, кто что должен. Потому что никто никому ничего и не должен был. Каждый делал только то, на что у него были силы и желание. Если кто-то чего-то не хотел, то либо это делал другой, либо они как-то обходились без этого. В какой-то момент этих (не)отношений они настолько стали понимать, чувствовать и принимать друг друга, что и на службе пропала большая часть пререканий, споров и претензий.       А потом в их жизни случились перемены, к которым ни они, ни их отношения оказались не готовы. Пригов пошёл на повышение в управление, а новое руководство решило полностью сменить состав группы, так сказать, под себя. Она же, при содействии генерал-майора, осталась в Питере. А ребят раскидало по разным уголкам страны.       Коту повезло больше всех. Изначально он был направлен к берегам Чёрного моря. Но Батя очень вовремя подсуетился и в самый последний момент выцарапал его к себе на север.       Если бы Батя и её позвал в группу, она согласилась бы не раздумывая. Но, к большому Жениному сожалению, да и к сожалению всех остальных, группа у Булатова оказалась не резиновой. Свободное место в ней было одно, и то по большой случайности.       Для того чтобы поехать с Васей и сменить винтовку на кресло, должен быть другой уровень отношений. Которого у них не было. Который они не смогли построить здесь, в Питере. Какой был шанс, что там получится то, что не получилось здесь? Один к десяти? Или и того меньше? А ей, в отличие от Васи, было чем рисковать. Вася это тоже понимал, поэтому и не настаивал. И она осталась. А он уехал.       Её голова лежала на Васином плече, а ладонь на груди. Мужская рука плавно скользила по женской спине. До звонка будильника оставалось тридцать минут.       — Жаль, я не смогу проводить тебя…       Его ответом была приподнявшаяся грудная клетка и протяжный выдох ей в затылок.       — Вась…       — М-м.       — А квартира… когда освободить надо? — она приподняла голову и посмотрела на него. — Ты же не сегодня ключи сдаешь?       Вася качнул головой и улыбнулся краешком губ.       — Не надо ничего освобождать. Квартира на год вперёд оплачена.       Глаза Жени округлились в изумлении.       — Не знаю почему, но я не хочу её терять. По крайней мере сейчас. Так что, если хочешь…       Она отрицательно мотнула головой и снова улеглась.       — Просто вещи не хотела оставлять.       — Вещи?       — Жорика… магнитики… тапочки… Но раз так, то пусть остаются и хранят…       Следующие минут десять они лежали молча, слушая и ощущая дыхание друг друга.       — Жень, — негромко позвал он, — просто знай, что в любой момент можешь прийти. Что бы ни случилось. Без вопросов, звонков, объяснений — просто приходи. Эта квартира всегда ждёт и всегда примет. — Он опустил голову и, зарывшись носом в светлые волосы, на грани слышимости добавил, — впрочем, как и я.       В квартире Женя появилась под конец третьей недели.       Она знала, что будет тяжело, но не думала, что настолько. Новый коллектив был совершенно чужим и тёплым приёмом не радовал. А не пойми откуда взявшийся слух, что за неё лично хлопотал генерал-майор Пригов, вместо радушия коллег добавил предвзятости и косых взглядов. Безумно не хватало ребят, а в особенности его. Хотелось простого человеческого поесть пиццы под незлобное фырканье и обмен таких привычных колкостей; устроить совместный просмотр какого-нибудь шпионского боевичка без звука, но в сопровождении собственного придуманного дубляжа; или просто молча лежать в обнимку и наслаждаться ароматом друг друга.       На коврике у двери её встретили две пары тапочек. С полминуты она переводила взгляд с одной пары на другую, в итоге надела серые. Просто сегодня его хотелось ощущать. По этой же причине на домашний костюм она накинула его кофту.       Заварила чай и, прихватив принесённую с собой пиццу, направилась в гостиную. Включила телевизор и, даже не вникая, что там идёт, отключила звук и погасила свет. Открыла коробку и уставилась на пиццу. Чаще всего они брали пиццу с двумя начинками. Для него — половинка с пепперони, для неё — сырная. И сегодня она взяла как обычно. Вот только рука вместо сырного куска потянулась за пепперони. Она её не очень любила, но сегодня хотелось именно пепперони.       Откусив пиццу, Женя прикрыла глаза и откинулась на спинку дивана. Тело расслабилось, а голову наполнило чувство полного умиротворения. Но стоило ей только дожевать кусок, как всё умиротворение и расслабленность исчезли. Снова вернуть их пиццей не получалось.       Женя взяла со столика телефон, покрутила его в руках. Три недели. Она не слышала его голос три недели. Забралась с ногами на диван и набрала номер.       Первый гудок. Она сжала уголок диванной подушки.       Второй. Подушка перекочевала на колени и оказалась прижата к груди.       Третий. Прикусила губу.       На четвёртом отстранила телефон от уха, собираясь сбросить вызов, когда гудок прервался, а из динамика послышался тихий, уставший голос.       — Привет…       Очень уставший, но Женя уловила в нём улыбку.       — Привет… — так же тихо, так же устало, так же с улыбкой.       — Как ты?              — Устала… — в одно короткое слово Женя вложила всё то, что и в десять предложений не уместилось бы.       — У нас?       — У нас… Сижу на диване, в полумраке смотрю телевизор и ем пепперони.       На какое-то время повисла пауза.       — Я тоже сижу перед телевизором. Правда, у меня пиццы нет, я ем бутерброды. С сыром… И знаешь? Я тоже устал.       — Тогда… посидим вместе?       — Посидим.       Женя закрыла глаза, перед которыми то и дело вспыхивали мерцающие огоньки телевизора. Комнату обволакивал аромат пиццы, а из динамика слышалось его мерное дыхание. Она и сама не заметила, как уснула, сидя на диване, плотно укутавшись в его кофту.       А утром на телефон пришло сообщение:       «Когда снова будешь на квартире — звони».       Следующий раз был спустя полтора месяца. Всего звонков было пять. На шестой, который был почти через год после его отъезда, Вася не ответил. «На задании», — невесело пронеслось в голове. Тяжело вздохнув, она села на диван и только открыла коробку с пиццей, как щелкнул замок входной двери. Женя вскочила и ринулась в коридор.       — Как? — единственное, что она смогла вымолвить, увидев его в дверях квартиры.       В два шага он преодолел расстояние между ними.       — Потом. Всё потом… — прошептал в самые губы и накрыл их своими.       Утром она узнала, что подразделение «Нерпа» перебазировали. Теперь их база находилась где-то в Ленинградской области. Ближе, чем Мурманск. Достаточно близко для редких встреч. И всё равно слишком далеко для обычной жизни.       Женя вздыхает, выныривая из воспоминаний, и обводит взглядом кухню.       Две чашки в раковине, на кухонной столешнице открытая банка с кофе, рядом ложка, сахарница с рассыпанным вокруг сахаром, на микроволновке пустая коробка из-под пиццы.       Сердце на секунду сжимается.       Всё на своих местах. Точно так, как в то их последнее утро здесь.       Женя проснулась от запаха кофе, доносившегося в комнату. Не обнаружив рядом Васи, направилась на кухню.       Он, уже полностью собранный, стоял у окна. Легонько ступая босыми ногами по паркету, подошла к нему сзади, обняла и уткнулась носом в напряжённую спину.       — Вась…       — Доброе утро, — голос звучал спокойно, но в нём ощущалась та скрытая собранность.       — Вась…       Он повернулся, прижал её к себе и зарылся носом в её волосы.       — Что-то случилось, Вась? — шепотом пробормотала ему в грудь.       Он отстранился. Их взгляды пересеклись. Её — тревожно-замешательский. Его — задумчиво-тоскливый.       — Жень… Обещай… через год прийти… несмотря ни на что… что бы ни случилось… прийти.       — Только через год? — она попыталась улыбнуться.       В ответ опущенный взгляд и такое же подобие улыбки.       — Ну, если будет… повод, то можно и раньше… А если нет… — он поднял голову, снова встречаясь с ней взглядом, — я буду ждать тебя через год.       — Ва…       Он прервал ее поцелуем, но через несколько секунд резко отстранился.       — Через год. Здесь. Поняла?       И, не дожидаясь ответа, покинул кухню, а затем и квартиру.       Не в силах понять, что это было и что всё это значит, она стояла у окна и немигающим взглядом наблюдала за садившимся в такси Васей. Как только машина выехала со двора, из комнаты донесся звонок мобильника. Женя тяжело вздохнула, взяла со стола остывший кофе, сделвла пару глотков, поставила чашку в раковину рядом с Васиной и вышла из кухни.       Запирая квартиру уже спустя пятнадцать минут после звонка, Женя еще не знала, что к вечеру получит страшное известие о гибели хорошо знакомого ей подразделения. Известие, которое выбьет не только почву из-под ног и весь воздух из груди, но и весь смысл из головы.       С того дня прошёл ровно год. Она не была здесь ровно год. Просто не могла. Слишком больно. Но сегодня — не могла не прийти. Пусть она и не обещала, но это было его желание. Его последнее желание.       И вот она здесь. А он… его нет.       Стоя посреди комнаты, Женя даже толком не помнит, как в ней оказалась.       Здесь точно так же, как и во всей квартире, всё дышит памятью того утра.       На спинке стула — её майка, на комоде валяются шорты с полотенцем, на распахнутой дверце шкафа небрежно висит его футболка. Взгляд скользнул по незаправленной кровати, стоящей рядом тумбе, по вздёрнутым в одну сторону занавескам, остановился на бутылке с бокалами на подоконнике и резко вернулся обратно к тумбе.       Женя несколько раз моргнула. Нет. Не может быть. Этого здесь не было. Она не могла его не заметить. Или могла? Когда он его оставил? Перед самым уходом? А она, собираясь впопыхах, просто не обратила внимания? Или он в тот день возвращался?       Осторожным, неуверенным шагом, не сводя глаз с предмета, словно боясь, что он исчезнет, подходит к тумбочке.       Она держалась весь день. Всё это время, находясь в этой квартире, держалась… из последних сил… Но когда пальцы касаются мягкого серого плюша, вся сдержанность разлетается мелкими осколками. На глазах наворачиваются слёзы, а всхлип, царапающим горло комом, с хриплым звуком вырывается из груди.       Кот. Перед ней лежал небольшой серый плюшевый кот — чуть больше её собственных ладоней. С надорванным уголком левого уха, с голубыми глазами и нагловатой улыбкой. В тёмно-зелёной футболке, по центру которой крупно вышито «Васька», а строчкой ниже, чуть поменьше «кот, который всегда возвращается».       Женя берёт кота в руки, проводит пальцами по надписи. По щеке скатывается первая слеза. За ней — вторая. А сердце сдавливает до невозможности.       Женя не спала уже несколько ночей, но всё равно сидела в госпитале у Васиной кровати.       Под мерный писк приборов она мысленно его кляла, параллельно молясь за него же всем известным и неизвестным ей богам. А вслух, сквозь слёзы, шептала невнятное:       — Не смей… Слышишь? Не смей…       Она прикрыла глаза и откинулась на спинку стула, когда её руку накрыла шершавая ладонь, а палату наполнил надтреснутый, хриплый, прерывающийся голос.       — Женька, ты чего? Я же Васька — кот, который всегда возвращается.       — Ты же обещал… обещал всегда возвращаться… обещал и… — уткнувшись носом в мягкий плюш, она проглатывает злополучное «обманул».       До уха долетает щелчок замка входной двери и звук звякнувших о тумбу ключей. А следом — негромкие шаги, сопровождаемые скрипом паркета.       Женя зажмуривается и крепче прижимает игрушку. Мерещится. Ей просто мерещится. Точно так же, как запах пиццы на кухне.       Шаги останавливаются в метре за её спиной. А она стоит всё так же с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться, лишь сильнее прижимая серого кота.       И только когда через несколько минут до неё долетает еле уловимый запах, она резко поворачивается, а в воздухе виснет тихое:       — Не обманул.

***

      За окном день сменял ночь, месяц — неделю, одно время года — другое. И так по кругу. Квартира потихоньку оживала, а в её стенах зарождалось совершенно новое счастье. Маленькое, тихое и такое настоящее. Оно жило в самых разных уголках и в совершенно обычных вещах.       Где-то на полках шкафа, среди документов, там, где теперь лежал договор купли-продажи.       В кухонном шкафчике — среди банок с крупами; в холодильнике — по соседству с мясом и овощами; в запахе, доносившемся из парующей кастрюли или шкварчащей сковородки.       На подоконнике, где дремал большой чёрный кот.       На прикроватной тумбочке между двумя плюшевыми игрушками: той самой серой и белой, на груди которой красовалась надпись:

«Женька

кошка, которая всегда ждёт».

             И на пушистом коврике у кровати, где стояли пушистые тапочки. Серые. Белые. И совсем ещё крошечные рыжие.