Тьма

Приглашение пришло неделю спустя. Не через сову, не через магический портал. Оно материализовалось на прикроватном столике в его спальне в лондонской квартире, в тот миг, когда Том отвлекся, завязывая галстук перед зеркалом. Просто появилось: толстый конверт из темно-серой, почти черной бумаги, с восковой печатью цвета старой крови. На печати - стилизованная буква «П», переплетенная со змеей. Том взял конверт. Бумага была мягкой, бархатистой на ощупь, от нее исходил тонкий аромат дыма, пачули и чего-то холодного, вероятно, морозного воздуха. Он вскрыл печать магическим резцом, опасаясь ловушек или яда. Внутри лежал лист пергамента того же оттенка и билет. Не театральный, а старый, потрепанный билет на «Хогвартс-Экспресс» с несуществующей датой и временем отправления: «Полуночный поезд. Платформа 9¾». На пергаменте был написан изящным, четким почерком текст: «Господину Т. М. Реддлу. Раз уж вы снизошли до согласия на беседу, предлагаю место, свободное от предрассудков наших нынешних ролей. Поезд - это всегда переход, промежуточное пространство. Он унесет нас туда, где слова могут звучать без эха войны. Будьте на платформе в указанное время. Приходите без спутников, но, разумеется, во всеоружии своей проницательности. Обещание о ненападении на время разговора остается в силе с моей стороны. Надеюсь, на вашей - тоже. С некоторым любопытством, Г. Д. Поттер.» Это было нагло, театрально и невероятно опасно. «Промежуточное пространство». Гарри Поттер мастерски создавал нужную ему атмосферу. Том почти физически ощущал, как его тянет в эту ловушку. Разум кричал о долге: показать письмо Дамблдору, организовать засаду на платформе, захватить Поттера, когда он появится. Но другая часть, более сильная, более властная, уже мысленно примеривала, что надеть на эту безумную встречу. Он сжег письмо особым голубым пламенем, уничтожающим даже магические следы. Билет оставил. И когда в ночь «отправления» пробило без пятнадцати двенадцать, он, закутавшись в темный плащ поверх безупречного черного костюма, стоял на пустынной Кингс-Кросс. Платформа 9¾ была перед ним. Ни души. Тишину нарушал лишь далекий гул магловских поездов. Ровно в полночь между кирпичными колоннами возникло привычное мерцание. Том глубоко вздохнул и шагнул вперед. Платформа выглядела иначе. Не было суеты студентов, криков родителей, сов и клеток. Она была погружена в полумрак, освещенный лишь тусклыми волшебными фонарями. И у перрона стоял не весь состав «Хогвартс-Экспресса», а один-единственный вагон, старинный, из темного полированного дерева с латунной отделкой. Он выглядел как музейный экспонат, оживший по мановению волшебной палочки. Дверь вагона была открыта. Том поднялся по ступенькам. Внутри царила атмосфера купе люкс давно ушедшей эпохи. Глубокие бордовые кресла, полированное красное дерево, хрустальные бра, излучающие мягкий теплый свет. В воздухе витал запах старой кожи, хорошего виски и того же дыма, что был на конверте. На столике у окна стоял графин с янтарной жидкостью и два хрустальных бокала. А у противоположного окна, спиной к двери, стоял он. Гарри Поттер. На сей раз он был одет менее официально: тонкие черные брюки, серый кашемировый джемпер с высоким воротником, мягко облегающий его стройную фигуру. Длинные волосы были собраны в низкий хвост, открывая шею и профиль. Он смотрел в черное окно, в котором, казалось, не отражалось ничего, кроме тьмы. — Садитесь, пожалуйста, — сказал Поттер, не оборачиваясь. — Мы тронемся, как только вы закроете дверь. Том молча снял плащ, повесил его на крючок и занял кресло у столика, спиной к двигателю, лицом к Поттеру. Он положил палочку на колени, на виду. Дверь за ним бесшумно закрылась, и с мягким толчком вагон пришел в движение. За окном поплыли не узнаваемые пейзажи, а какие-то размытые, абстрактные тени — темно-синие, серые, черные. Поттер наконец повернулся. Его лицо в этом мягком свете казалось менее острым, более уязвимым. Шрам был заметен, но не доминировал. Он подошел и занял кресло напротив. На ногах были черные лоферы на тонкой подошве. — Благодарю, что пришли, — сказал он. — Напиток? Это тридцатилетний виски с одного из островов Внешних Гебрид. Зачарован на невозможность быть отравленным, если это вас беспокоит. — От чего угодно можно защититься, если знать, как, — парировал Том, но кивком разрешил налить. Его пальцы сомкнулись вокруг прохладного хрусталя. Он ждал. Поттер отпил немного, поставил бокал, его взгляд изучал Тома с неподдельным, почти научным интересом. — Вы знаете, самое странное — это сходство и различие одновременно. В моей юности были… намеки. Обрывки воспоминаний, не моих. Чувство дежавю в определенных местах. Особенно в Хогвартсе. Я думал, это шрам. — Он провел пальцем по своей щеке. — Потом, когда я начал копать глубже в магию, запретную, я наткнулся на теории о зеркальных мирах. И на следы… другой версии себя. Версии, которую убили. — Не убили, — холодно поправил Том. — Уничтожили. И это была не «версия». Это был я. — Конечно, простите, — Поттер слегка склонил голову. — Но вы понимаете, о чем я. Вы — призрак из моего возможного прошлого. Или я — кошмар из вашего возможного будущего. Зависит от точки зрения. — Зачем все это? — спросил Том, отказываясь от философских игр. — Зачем встреча? Чтобы похвастаться? Чтобы попытаться обратить меня? Поттер рассмеялся. Звук был тихим, искренним. — Обратить вас? Нет. Вы, Том Реддл, слишком цельный, чтобы менять убеждения. Даже столкнувшись с доказательством, что они ведут в тупик. Я хочу понять. Вы — единственный человек во всех мирах, который может по-настоящему понять масштаб замысла. И его цену. — Цену? Ты говоришь о цене, когда за тобой тысячи жизней? — Том почувствовал, как возвращается привычная ярость, но теперь она была смешана с чем-то другим. — Я говорю о цене одиночества на вершине, — тихо сказал Поттер, и его взгляд стал отстраненным. — Гермиона, Рон, Сириус… они преданы мне. Но они видят часть картины. Ту часть, которую я им позволяю видеть. Они верят в «великое дело». Им не нужно знать о пустоте, которая остается, когда все твои желания исполнены, когда время теряет смысл, а смерть становится административной проблемой, которую нужно решать с помощью… хоркруксов. Он произнес последнее слово без гордости, с оттенком усталого отвращения к самому себе. Том замер. Это была не маска. Это была трещина. Та самая трещина, которую он, возможно, подсознательно искал. — Два, — вдруг сказал Том. — У тебя два крестража. Где они? Поттер посмотрел на него, и в его зеленых глазах вспыхнул огонек - не гнева, а азарта, как у шахматиста, получившего неожиданный ход. — Прямо к делу. Хорошо. Да, два. Но не спрашивай где. Это не для этого разговора. Скажи лучше, Том, — он наклонился вперед, и его голос стал почти интимным, — когда ты создавал свои, разве ты не чувствовал… разрыва? Не физического. Душевного. Как будто с каждым отрезанным куском не только душа истончалась, но и способность ощущать что-либо, кроме холодного, плоского удовлетворения от самого акта сохранения? Том молчал. Он помнил. Помнил эйфорию, торжество, безумную радость. Но позже, в глубине, да, было что-то еще. Что-то вроде потери вкуса. Как будто цвета мира стали чуть менее яркими. Он никогда не признавался в этом даже самому себе. — Я чувствовал мощь, — ответил он жестко. — Свободу от самой унизительной из человеческих слабостей. — Ложь, — мягко сказал Поттер. — Мы оба лжем себе лучше, чем кому-либо другому. Мы создали крестражи не из страха смерти. Мы создали их из страха быть забытыми, из страха не успеть, из ненасытной жажды всего. Но арифметика души - штука хитрая. Ты не делишь ее пополам. Ты умножаешь пустоту. Вагон мягко качался. За окном мелькали теперь звезды, настоящие, яркие, будто они мчались сквозь космос. — Зачем ты мне все это говоришь? — наконец спросил Том. Его голос звучал хрипло. — Потому что ты единственный, кто может это услышать, — сказал Поттер просто. — Потому что когда я смотрел на тебя на той башне, я увидел не фанатика света. Я увидел свое собственное отражение, сошедшее с ума от власти другим способом. Мне… интересно. Может ли наше зеркало показать что-то, кроме пустоты? Или мы обречены бесконечно отражать друг в друге свои ошибки? Он поднял бокал, как бы предлагая тост. Том машинально последовал его примеру. Их взгляды встретились через хрусталь. — Что ты предлагаешь? Перемирие? — Том почти засмеялся от нелепости. — О, нет. Война слишком полезна. Она консолидирует моих сторонников, дает твоим смысл существования. Я предлагаю… переписку. Диалог. Этот поезд будет курсировать каждое полнолуние в полночь. Он всегда найдет тебя, если захочешь. Мы можем говорить. О магии. О власти. О скуке. О цене бессмертия. Без угроз, без попыток убить друг друга прямо здесь. Пока мы в этом вагоне. Это было безумие. Государственная измена в самой изощренной форме. Это было предложение стать тайным собеседником, почти другом, для самого воплощения зла, с которым он боролся. — А если я приведу сюда Орден? — бросил Том вызов. — Вагон перестанет существовать. И ты больше никогда меня так не увидишь. Только на поле боя, — Поттер пожал плечами. — Риск есть. С обеих сторон. Том откинулся на спинку кресла, чувствуя, как его мир, и так уже перевернутый, раскалывается на две части. Была война, долг, ярость. И был этот вагон, этот странный, изолированный мир, где его величайший враг говорил с ним так, как не говорил никто и никогда — как с равным, как с зеркалом. — Я подумаю, — наконец сказал он. — Это все, о чем я прошу, — кивнул Поттер. Его губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. Вагон начал замедлять ход. За окном снова появились смутные очертания платформы. — До следующего полнолуния, аврор Реддл. Надеюсь, виски был хорош. Когда дверь открылась, Том увидел уже свою платформу 9¾ на Кингс-Кросс. Рассвет только-только начинал окрашивать небо в серо-голубые тона. Он вышел, не оглядываясь. Когда он обернулся, вагона уже не было. В кармане его пальто он нашел пустой хрустальный бокал, все еще хранящий легкое тепло. Он не выбросил его. Спрятал в ящике стола под заклятиями сокрытия. Теперь у него была тайна. Самая опасная и самая пьянящая тайна в его жизни. Война продолжалась. На следующее утро он отдал приказ о рейде на подпольную типографию Пожирателей. Он делал свою работу безупречно. Но где-то в глубине сознания уже велся отсчет дней до следующего полнолуния.