Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Третий день. День, когда пустыня перестала быть «пейзажем» и превратилась в личного, ебучего врага. Враг этот был прост, как лопата: жара. Не та питерская, слякотная, которую можно переждать с коньяком у батареи. А та, что давит на череп, как тисками, выжимает из пор маслянистый, солёный пот, который мгновенно высыхает, оставляя на коже корку соли и бессильную злобу.       Я сидел в тени шатра, вернее, в той жалкой полоске относительной прохлады, что отбрасывала его брезент. Руки мои, чёрные от угля и собственного бессилия, безвольно лежали на коленях. Холст передо мной был пуст. Вернее, не пуст. На нём красовалось одно-единственное, корявое, расплывшееся пятно. Я пытался запечатлеть ощущение этого ада — невидимую, белую (ну, ослепительно-серую) стену жары. Получилось хуёво. Уголь таял в пальцах, как мороженое, и отказывался слушаться. Я хотел не рисовать. Я хотел сдохнуть. Просто, быстро и без лишних церемоний. Мозг, обычно такой изворотливый в самоистязании и сарказме, сейчас представлял собой кусок пережаренного на углях мяса. А он… Феликс. Этот двухметровый, пёстрый уродец, казалось, только раскачивался. Как будто солнце лизало его не как всех нормальных людей — смертельно, а как любимую кость — бережно. С утра он исчез куда-то с Ахмедом, потом вернулся весь в пыли, с сияющими глазами и диктофоном в руке. — Марк! Ты не представляешь! Я нашёл каньон, где ветер свистит на семи разных нотах! Как целый оркестр! — его голос, громкий и радостный, врезался в мою тихую агонию, как гвоздь в глаз. Я поднял на него взгляд, медленный, как у умирающей черепахи. Он стоял в проёме шатра, залитый солнцем. Его рубашка, когда-то светлая, теперь была цвета грязной пыли и прилипла к торсу, обрисовывая каждый мускул. Волосы, эти его некогда пепельные пряди, слиплись на лбу и висках. Лицо покрылось здоровым, золотистым загаром, на носу облезала кожа — первый признак того, что он всё-таки человек, а не солнечная батарея в форме арийца. В руках он сжимал свой чёрный диктофон, как святой Грааль. — Поздравляю, — прохрипел я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони и оставляя чёрную полосу. — А я тут пытаюсь изобразить, как мои мозги выкипают через уши. Получается шедевр под названием «испорченный холст». Иди, записывай свою симфонию пиздеца. Может, она хоть кого-то порадует. Он не ушёл. Поставил диктофон, сел напротив и просто смотрел на меня. Его взгляд был не жалким, а… изучающим. Как будто я был тем самым сложным каньоном с неочевидной акустикой. — Тебе плохо, — констатировал он без тени вопроса. — О, ёбаный Шерлок! — я фыркнул, но даже на сарказм не хватило энергии. — Да, Феликс, мне плохо. Мне, питерской дохлой крысе, привыкшей к сырости и серости, тут, в этой духовке, плохо. Удивительно, правда? — Нужно пить больше воды. — Я пью, блять! Я пью так, что уже слышу, как вода переливается у меня в пустом черепе! Не помогает! — Тогда нужно не рисовать. Нужно отдыхать. — Отдыхать?! — я с трудом поднялся, шатаясь. — Ты видишь вокруг места для отдыха? Это же пиздец в чистом виде! Тут отдыхает только песок! И тот, сука, раскалённый! Он встал, перекрывая собой свет. Его тень упала на меня, и на секунду стало чуть прохладнее. Чуть. — Пойдём, — сказал он неожиданно. — Куда, нахуй? В следующий очаг пылающего ада? — К воде. Там, где скалы. Есть тень. И немного прохлады. Ахмед сказал. Вода. Слово прозвучало как матерное богохульство в этой выжженной пустоши. И как дикая, невероятная надежда. — Ты… не пиздишь? — спросил я, сгорая от стыда за эту детскую, жадную нотку в голосе. — Нет. Это не оазис. Просто расщелина, где скапливается вода после редких дождей. Но там есть бассейн. Маленький. И тень. Хочешь? Хотел ли я? Я готов был продать ему свою почку за пять минут в тени и намёк на влагу. Но сдаваться так сразу было ниже моего достоинства. — Ладно, — буркнул я, делая вид, что делаю ему одолжение.

𓂃🖌

      Дорога убила бы и последние остатки достоинства, если бы они у меня ещё оставались. Феликс шёл впереди, а я плелся следом, спотыкаясь о каждый камень, который мои кеды отказывались различать в ослепительной, однородной белизне песка. Жара висела тяжёлым, колющим одеялом. Воздух дрожал, искажая и без того скудные силуэты скал, превращая их в дрожащие, сюрреалистичные галлюцинации. Я шёл, опустив голову, и думал только о следующем шаге. И о спине Феликса впереди. Она была мокрой от пота, рубашка прилипла к лопаткам, обрисовывая мощный треугольник его торса. Рюкзак на его плечах казался частью тела. Он шёл легко, почти пружинисто, этот ебучий атлет. Иногда оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли я. В его взгляде не было нетерпения. Была та самая, знакомая уже готовность подождать. Вечность, если понадобится. Наконец, он остановился у подножия массивной, тёмно-серой скалы, рассечённой глубокой трещиной. — Здесь, — сказал он, и в его голосе я уловил странное, почти торжественное напряжение. — Нужно пролезть внутрь. Будь осторожен. Он первым юркнул в узкую щель. Я, сплюнув проклятие, пополз за ним. Камень был шершавым и на удивление прохладным на ощупь. Тень сомкнулась над головой, и после ослепительного света наступила почти полная тьма. Я двигался на ощупь, слыша впереди его шаги и собственное тяжёлое дыхание, многократно усиленное эхом в каменном горле. И тогда я услышал это. Тихий, невероятно живой звук. Кап-кап. Потом — лёгкое журчание. Щель расширилась, и мы вышли в небольшой грот. Свет сюда пробивался сверху, косыми, пыльными лучами, в которых кружились мириады песчинок. И в центре, в углублении скалы, лежало оно. Водоём. Небольшой, размером с ванну, но вода в нём была невероятно прозрачной. В моём мире она казалась просто чёрной дырой, обрамлённой светлым камнем, но от неё веяло такой ледяной, манящей свежестью, что у меня перехватило дыхание. — Вот, — Феликс обернулся ко мне. Его лицо в полумраке грота было серьёзным. — Это место… особенное. Я уже не слушал. Я, как зомби, подошёл к краю, опустился на колени и сунул руки в воду. Холод ударил по запястьям, заставив аж зашипеть от неожиданности. Это было божественно. Я зачерпнул ладонями, умыл лицо, смывая соль и пыль. Потом просто сидел, опустив кисти в эту жидкую прохладу, и чувствовал, как жизнь по капле возвращается в моё обугленное тело. — Блядь… — выдохнул я с искренним благоговением. — Ты спас мне жизнь, немец. Снова. Он стоял рядом, наблюдая. Потом медленно сел на камень напротив, снял рюкзак. — Здесь тихо, — сказал он. — Не так, как снаружи. Здесь тишина… влажная. Она впитывает все звуки. Я вытащил руки из воды, вытер их о джинсы. Теперь, когда жару отогнали, в голову полезло всё остальное. А именно — он. И наша невысказанная хуйня. И моя рука, которая, кажется, всё ещё чувствовала прикосновение его губ, особенно остро здесь, в этой первобытной, каменной утробе. — Ладно, — сказал я, глядя на чёрное зеркало воды. — Мы тут. Ты привёл меня в пещеру. Романтично, блять. Теперь что? Ждём, пока летучие мыши за нами прилетят? Он не смутился. Кажется, он уже привык к моему тону. — Я хотел поговорить. Внутри у меня всё сжалось. Вот оно. Расплата за пять минут прохлады. — Говори, — буркнул я, доставая сигареты. Закурить в этом каменном святилище казалось кощунством, но мне было похуй. — Только без пафоса. Говори как есть. Он вздохнул, глядя на воду. Его профиль в полумраке казался высеченным из того же камня — твёрдым, но изношенным. — Я думал. Много. И я не жалею о том, что сделал, — начал он тихо, но чётко. — Но я боюсь, что испугал тебя. Не себя. Своей настойчивостью. Я как ребёнок, который увидел что-то красивое и хочет потрогать. Не думая, что можно сломать. Я затянулся, выпуская дым в прохладный воздух. Он завился причудливыми кольцами в луче света. — Ты не сломал, — сказал я, удивившись собственной прямоте. — Ты…встряхнул. Как эти ёбаные американские горки. Я до сих пор не понимаю, вверх я летел или вниз. Он кивнул, как будто это был глубокий философский вывод. — И что теперь? — спросил он. — Я могу ждать. Я сказал и сделаю. Но что ты хочешь, Марк? Не что думаешь, не что должен. А хочешь. Чёртов психолог. Он задавал самый простой и самый ебучий вопрос на свете. А я, всю жизнь прятавший свои «хочу» под слоями цинизма и профессиональных амбиций, сейчас сидел в пещере и понятия не имел, что ответить. Я хотел, чтобы рука не горела. Хотел, чтобы в голове был порядок. Хотел вернуться в свою мастерскую и чтобы всё было как раньше. Но мысль о «как раньше» — об одиночестве, о серой тоске, о тишине, которая не была тишиной, а была отсутствием всего — вызывала сейчас тошноту, похлеще, чем жара. — Я не знаю, честно, блять, не знаю, — выдохнул я, давя окурок о камень. — Ты влез в мою жизнь, как снаряд. Всё перекопал. И теперь я сижу в развалинах и не понимаю, что из этого хренья мне теперь строить. А ты спрашиваешь — чего я хочу. Я хочу инструкцию по сборке, уёбок! Он посмотрел на меня, и в его глазах, таких светлых даже в полумраке, мелькнуло что-то вроде боли. Но не за себя. За меня. — Инструкции нет, — сказал он просто. — Но есть выбор. Ты можешь выгнать меня. По-настоящему. И я уйду. Или… — он сделал паузу, будто набирался смелости, — или ты можешь позволить мне остаться в этих развалинах. Не чтобы строить заново. А чтобы…просто быть там. Рядом. Может быть, иногда подавать кирпичи. Или молча сидеть на обломках. Пока ты сам не решишь, что и как. Это было слишком честно. Слишком страшно. Он предлагал не отношения, не секс, не союз. Он предлагал своё присутствие как данность. Как факт ландшафта. Смиренное, но неотвратимое. Как эта скала. Я посмотрел на воду. На своё отражение — смутное, искажённое, чёрно-белое пятно. — А если я… — я сглотнул, — если я так и не решу? Если эти развалины — мой постоянный адрес? — Тогда это мой адрес тоже, — ответил он без колебаний. — Я уже привык к виду. Я рассмеялся. Коротко, хрипло. От безысходности и от чего-то ещё, что было похоже на дикое, нелепое облегчение. — Ты конченый, — сказал я. — И я, видимо, тоже. Потому что мысль о том, чтобы выгнать тебя…она кажется такой же идиотской, как пытаться выгнать это солнце. Он не засветился улыбкой. Он просто смотрел. И медленно, очень медленно, протянул руку через наше маленькое каменное пространство. Не чтобы коснуться. Чтобы положить её на камень между нами, ладонью вверх. Открытую. Ждущую. Я смотрел на эту ладонь. На мозоли, на длинные пальцы, на ту самую линию жизни, которую он целовал. Рука, которая вела меня через пустыню. Рука, которая играла на флейте. Рука, которую я когда-то изучал как анатомический атлас. И я, чёрт побери, сделал выбор. Не глобальный. Не навсегда. На один, ебучий, маленький шаг. Я потушил вторую сигарету, которую уже машинально достал. И положил свою руку поверх его. Не переплетая пальцы. Просто положил. Моя чёрная от угля и пыли ладонь легла на его светлую, шершавую кожу. Он вздрогнул. Слегка. Но не убрал руку. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг моих, не сжимая, просто прикрывая. Тепло от его ладони было не таким, как от солнца. Оно было человеческим. И в этой прохладной пещере оно жгло сильнее любого огня. Мы сидели так, не двигаясь, слушая, как капает вода. Никаких поцелуев. Никаких признаний. Просто две руки в полутьме, на холодном камне. Самое простое и самое невероятное, что я делал за последние три года. — Ладно, — наконец выдохнул я, поднимаясь. Ноги затекли. — Хватит сидеть. Скоро летучие мыши и правда сюда набьются. Я убрал руку. Его пальцы на секунду задержались, будто не хотели отпускать, потом разомкнулись. Он встал, подхватил рюкзак. Мы молча выбрались из расщелины. Слепящий свет и жара снова обрушились на нас, но теперь они казались…терпимее. Потому что в кулаке у меня, сжатая в комок, всё ещё жила тень его тепла. И в голове, среди обломков, стоял один, чётко очерченный кирпич. Не дом. Ещё нет. Но основание. Глупое, ненадёжное, но основание. И пока мы шли обратно к лагерю, я думал о том, что, возможно, строить заново и не нужно. Может, можно просто привыкнуть жить в развалинах. Особенно если в них есть своё, кривое, но единственное солнце. И пусть оно иногда обжигает до волдырей — это всё же лучше, чем вечная, безопасная, серая мерзлота.

𓂃🖌

      Четвёртый день я встретил с мыслью, которая вломилась в мою голову, как пьяный десантник в тихий офис: а не пидор ли я часом? Нет, серьёзно. Трезво, по-взрослому. Мне всегда нравились женщины. ВСЕГДА, блять. Пышные блондинки из академии, татуированная анархистка Дарина (в прошлой жизни), моя бывшая жена с её длинными, пахнущими скипидаром и злостью пальцами. Женщины. Мягкие, пахнущие, другие. А этот… этот немецкий дуб с голубыми (серыми, блять, СЕРЫМИ!) глазами и руками, которые могли раздавить кирпич, но целуют мои пальцы так, будто они из фарфора. Что это, блять, вообще такое? Нестыковка в матрице. Сбой в прошивке.       Я лежал на своей койке, уставившись в потолок шатра, и мысленно перебирал факты, как следователь-неудачник. Факт первый: он – мужик. С твердой грудью, без мягких сисек, с кадыком, с хуем, наверное, внушительным (не думай об этом, Шилов, не думай, сука!). Факт второй: его прикосновения не вызывают у меня желания врезать ему в челюсть. Напротив. От них по коже бегут мурашки, а в животе ёкает что-то тёплое и глупое. Факт третий: когда он вчера в пещере держал мою руку… я не хотел её забирать. Вообще. «Отлично, – подумал я. – Прямая улика. Ты, Шилов, конченый педик. Поздравляю. К слепоте прибавилась ещё и извращённая ориентация. Полный комплект ущербности». Но тут же внутренний циник, последний бастион моей адекватности, поднял голову. «Постой, – сказал он. – А может, ты не педик. Может, ты просто отчаянно одинокий ёбанут, который три года жил в эмоциональном вакууме, и первый, кто сунул туда хоть каплю человеческого тепла, теперь кажется тебе божеством? Может, это не про пол, а про… внимание?» «Внимание, блять, – парировал я сам себе. – Он не просто «внимание» проявлял. Он мне руку облизал, как мороженое! Какое нахуй внимание! Это уже граничит с пищевым извращением!» И тут, как по заказу, в голове всплыла картинка. Не та, с рукой. Хуже. Я представил его губы. Эти пухлые, всегда готовые улыбнуться или сказать какую-нибудь хуйню про цвет звука. Я представил, как они касаются не моей ладони, а… плеча. Того места, где ключица переходит в шею. Холодок побежал по спине, но не от отвращения. От чего-то щекочущего, опасного. Потом мысленный образ пополз выше, по шее, к уху… И внизу живота ёкнуло что-то наглое и абсолютно не согласованное с моим моральным кодексом. «Нет-нет-нет, – застонал я внутренне, переворачиваясь на живот и утыкаясь лицом в подушку, пахнущую овчиной и безысходностью. – Это солнечный удар. Гарантированно. Жара сплавила мозги в одну гомосексуальную кашу». В этот момент в шатёр влетел виновник моих метаний. Феликс. Весь в песке, с лицом, сияющим как ёлочная игрушка. В руках он нёс какую-то корягу причудливой формы. — Марк! Смотри, что я нашёл! Корень! Он выглядит как застывшая молния! Ты должен это нарисовать! Я поднял голову с подушки и посмотрел на него. На его взъерошенные, выгоревшие на солнце волосы. На широкую улыбку, обнажающую белые (светло-серые, чёрт!) зубы. На капли пота, стекающие по виску вниз, под отложной воротник простой, мокрой от пота майки. Он был огромным, громким, пахнущим песком и солнцем… и чертовски привлекательным. Сука. — Ты похож на довольного лабрадора, который принёс хозяину дохлую птицу, — буркнул я, садясь. Голос прозвучал хрипло. — Что мне с этой корягой делать? Забивать гвозди? Или ты хочешь, чтобы я изобразил её в серии «Уродливые хуи из пустыни»? Он не смутился, как всегда. Поставил корягу посреди шатра, как трофей. — Она имеет идеальную форму! Неправильную, но сбалансированную! И фактура! Потрогай! Он схватил мою руку, прежде чем я успел отдернуть, и прижал мою ладонь к шершавой, извилистой поверхности коряги. Его пальцы были тёплыми и влажными, обхватывали моё запястье. И снова – этот ёбаный разряд. Тот самый, который я сейчас пытался всеми силами отрицать. — Да, фактура, — сипло сказал я, вырывая руку. — Дерево, блять. Сенсация. В пустыне нашли дерево. Телеграфируй в National Geographic. Он сел на свою койку напротив, не сводя с меня глаз. Его взгляд был каким-то…пристальным. Будто он не видел моё раздражение, а видел что-то под ним. — Ты сегодня какой-то колючий, — заметил он. — Я всегда колючий. Это моя базовая настройка. — Нет, сегодня — особенно. Как кактус, который вот-вот лопнет. Аналогия была чертовски точной. Я и чувствовал себя кактусом, внутри которого под давлением жара и внутренних противоречий вот-вот рванёт какой-то ядовитый, липкий сок. — Меня, блять, достало, — сорвался я, потому что молчать было уже невмоготу. — Всё достало. Эта жара. Этот песок. Эта…коряга. Ты. Я. Он не обиделся. Кивнул, как будто я выдал глубокомысленное наблюдение о природе искусства. — Понятно. Значит, нужно сменить обстановку. Сегодня вечером Ахмед везёт нас на дальние дюны. Смотреть на звёзды без каких-либо скал вокруг. Полная пустота. Мысль о том, чтобы снова трястись в джипе, а потом сидеть в «полной пустоте» с ним рядом, заставила моё внутреннее смятение выйти на новый уровень. — Замечательно, — сказал я с мёртвой панелью. — Полная пустота. Как раз то, что нужно для моего и так цветущего психического здоровья.

𓂃🖌

Вечер, впрочем, принёс неожиданное облегчение. Жара спала, превратившись в приятное, обволакивающее тепло. Ветер, который днём был палачом, теперь стал массажистом, лениво перебирая песчинки.       Джип Ахмеда высадил нас посреди нигде. Слово «дюны» не передавало масштаба. Это были не холмы, а застывшие, бархатные волны какого-то песчаного океана, уходящие за горизонт. И ни-че-го больше. Ни скал, ни шатров, ни следов. Только песок и небо, начинающее темнеть. Мы уселись на гребне самой высокой дюны. Ахмед, мудрый, удалился к машине, давая нам «насладиться моментом», или, на моём языке, «остаться наедине с нашим ебучим неразрешённым сексуальным напряжением». Тишина здесь была иной. Абсолютной. Без эха, без шелеста. Даже ветер тут был беззвучен. Она давила на уши, как вакуум. Я сидел, подтянув колени к груди, и чувствовал себя песчинкой в гигантской, безразличной вселенной. И рядом – ещё одна песчинка. Большая, тёплая, немецкая. — Ну что, синестет, — сказал я, чтобы разбить это давящее молчание. — Какие цвета у этой ничеготы? Он сидел, обхватив свои длинные ноги, и смотрел вдаль. Его профиль на фоне светлеющего неба казался вырезанным из картона – резким и хрупким одновременно. — Это не цвет, — прошептал он после паузы. — Это тональная пауза. Самая длинная в мире. Перед самым тихим аккордом. Перед появлением первой звезды. Она тёмно-сизая. Почти чёрная, но дышащая. Я смотрел в ту же точку, видя лишь равномерный, густеющий серый цвет. Но его слова, как всегда, создавали какую-то свою, альтернативную реальность. Более красивую. Более осмысленную. — Звучит, как описание моей жизни до тебя, — хмыкнул я невольно. Он повернул голову. В полумраке его глаза были просто тёмными впадинами. — А сейчас? — Сейчас? Сейчас в оркестр моей жизни вломился какой-то псих с флейтой и начал дуть в неё что попало. Какофония, блять. Но…тишины уже нет. Он медленно улыбнулся. Не той своей ослепительной улыбкой, а какой-то грустной, понимающей. — Какофония — это тоже музыка, Марк. Иногда самая честная. Мы замолчали. На небе, одна за другой, начали загораться звёзды. Я не видел их сияния, но видел, как чёрный бархат неба протыкают тысячи крошечных, не гаснущих точек. И снова ощущал их. Как давление. Как обещание чего-то необъятного. И тогда он заговорил. Тихо, будто боялся спугнуть звёзды. — Я не думал, что это случится. С тобой. Вообще. Я приехал в Россию за новыми ощущениями. За красками для своей палитры. А нашёл… — он замолчал, подбирая слова. — Нашёл чёрно-белый мир, который оказался сложнее и глубже всех цветов, которые я знал. И человека в нём. Который не вписывается ни в одну мою схему. Моё сердце, эта предательская мышца, начало колотиться чаще. «Вот оно, – подумал я. – Сейчас будет. Лирика. Признание. И мне придётся либо принять, либо пнуть его с этой дюны». — Я тебя пугаю, — сказал он неожиданно, и в его голосе прозвучала не неуверенность, а констатация. — Не только своими чувствами. А самим собой. Тем, что я другой. Я засмеялся. Коротко, сухо. — Меня последние три года всё пугает. Звонок телефона. Белый лист бумаги. Воспоминание о том, как пахнет зелёная трава. Ты – просто новый экспонат в моей кунсткамере ужасов. Просто самый настырный. — И самый немой, когда это нужно, — добавил он. — Да, — согласился я, удивляясь сам себе. — В этом твой главный плюс. Мы снова замолчали. Звёзд становилось всё больше. Они уже не давили, а обнимали этот огромный мир, делая его меньше, уютнее. Или это он, сидящий в полуметре, делал мир уютнее? — Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил я, глядя в небо. — Что? — Что я, возможно, не педик. Он замер. Даже дыхание, кажется, остановилось. Я продолжал, глядя куда-то в пространство между звёзд. — Что я, возможно, просто Марк. Которому, вопреки всем правилам, ебучей логике и прошлому опыту, нравится…это. Сидеть тут. С тобой. И что твоё теплое плечо в полуметре кажется мне более правильным местом во вселенной, чем любая женщина в радиусе тысячи километров. И это, блять, не укладывается у меня в голове. Вообще. Это как признать, что законы физики отменили, и я теперь могу ходить по потолку. Я рискнул повернуть голову. Он смотрел на меня. Его лицо в звёздном свете было бледным, глаза – огромными. В них не было триумфа. Было потрясение. И какая-то дикая, немыслимая нежность. — Ты не обязан это понимать, — прошептал он. — Никто ничего не обязан. Можно просто… позволить этому быть. И он медленно, как в замедленной съёмке, протянул руку. Не чтобы схватить. Просто положил свою ладонь на песок между нами. Открытую. Снова. Я смотрел на эту ладонь. На звёзды над ней. На бескрайнюю, тёмную пустыню вокруг. И на своё ебучее, запутанное, чёрно-белое сердце, которое, кажется, уже сделало выбор без моего ведома. Вместо того чтобы положить свою руку поверх его, я сделал кое-что другое. Я просто наклонился всем корпусом и прислонился к нему. Плечом к плечу. Тихо. Без слов. Он вздрогнул от неожиданности, но не отодвинулся. Напротив. Его тело, тёплое и твёрдое, приняло мой вес. Он осторожно, будто боясь спугнуть, обвил мои плечи своей длинной рукой. Не обнял вплотную. Просто прикрыл. Как крылом. И мы сидели так. Две песчинки на краю бесконечности, под россыпью немигающих звёзд. В тишине, которая больше не была пустотой. Она была наполнена биением двух сердец, стук которых, казалось, отдавался эхом в холодном космосе. А в голове у меня, наконец, стих внутренний спор. Осталась только одна, простая и пугающая мысль: «Ладно, педик так педик. Зато не один. И звёзды, блять, красивые. Даже если я их не вижу».