Заячья ария

Вторая парта второго ряда. Я сидел, вцепившись в край столешницы, которая на ощупь напоминала холодную, гладкую кость. Мои пальцы побелели, впиваясь в пористую структуру «дерева». Я боялся пошевелиться. Боялся даже дышать слишком громко. Первый урок уже начался. Лилия Павловна — двухметровая гора пульсирующих жил и сочащихся глаз — что-то рокотала у доски, и этот звук ввинчивался в мой мозг, как сверло. Но я игнорировал его. - Эй, пиши давай! - неожиданно услышал я милый голос рядом. Катя. Она не была монстром. Она была… невозможной. В этом классе, стены которого выглядели как изнанка чьего-то желудка, она сияла. Её кожа была фарфорово-белой, чистой, без единого изъяна. Её волосы золотились под грязным светом ламп, и на них не было той липкой сукровицы, которой были покрыты все остальные. Она была единственным "нормальным" объектом в моей вселенной боли. Я смотрел на неё, не отрываясь, с каким-то религиозным ужасом. В моей голове бились обрывки кошмара: хруст её костей под моими зубами, крик, обрывающийся хлюпаньем… Мне стало нехорошо. Голова закружилась, а моя спина покрылась холодным потом. Слегка задрожали руки, которыми я неосознанно сжимал ручку. Катя, кажется, почувствовала мой взгляд. Она замерла, перестала писать в тетради и медленно повернула голову. Мы еще не были знакомы. В этой реальности я был для неё просто странным очкариком-новичком. Её глаза — ясные, живые, с настоящими зрачками — впились в моё лицо. — Эй, — шепнула она. Её голос не был рычанием или бульканьем. Это была человеческая речь, чистая и острая, как укус мороза. — Ты чего на меня вылупился, Петров? У меня рога выросли? Я вздрогнул, едва не повалив парту. Горло сковало спазмом. — Нет… извини, — выдавил я. Мой голос звучал жалко на фоне её уверенности. Катя фыркнула и окинула меня оценивающим, слегка презрительным взглядом. Типичная Смирнова. Даже в этом аду она оставалась собой. Она не помнила, что умерла в другой реальности. Не знала, как именно. — Смотри в доску, а то ма... Лилия Павловна тебе мозг через уши вынет. — она кивнула в сторону учителя-чудовища и снова уткнулась в тетрадь. Я отвернулся обратно к доске. Мой разум еще цеплялся за остатки логики. Я видел как все изменилось. Это Лилия Павловна стоит у доски, а не двухметровый комок из кишок и глаз, издающий утробное рычание. Это просто урок математики. Но когда "Лилия Павловна" проводила по "доске" чем-то, похожим на острый клык, и раздавался визг, от которого из ушей едва не текла кровь, логика бессильно отступала. Она сидела так близко. Я чувствовал запах её духов — клубничные, полностью забивающее невыносимую вонь тухлого мяса в кабинете. Мне хотелось коснуться её руки, просто чтобы убедиться, что она теплая. Что мои пальцы не пройдут сквозь неё, как сквозь плод моего воображения. Что она не исчезнет как Алиса. Но я боялся. Боялся, что от моего прикосновения эта прекрасная галлюцинация рассыплется, обнажив под собой смесь из внутренностей, из которой состоял весь остальной мир. «Она жива, — билось в моей голове, как молитва. — Она настоящая. Я буду рядом, пока она не исчезнет. Без неё этот мир — просто ад». Урок продолжался. Стены чавкали, одноклассники-монстры пускали слизь на костяные парты, а я сидел рядом с единственным человеком на земле и чувствовал, как ко мне медленно, по капле, возвращается желание жить. Наконец, раздался звонок. Для меня это был не привычный дребезг, а пронзительный, предсмертный крик какого-то существа, эхом отозвавшийся в пульсирующих стенах. Класс пришел в движение — мясные туши начали подниматься, их суставы хрустели, как ломающиеся сучья. Они повалили к выходу, задевая нашу парту своими склизкими боками. Я сидел неподвижно, боясь, что если я встану сейчас, то просто упаду в этот шевелящийся поток. — Ладно, "городской", пойдем. Покажу тебе наш "дворец знаний", раз уж меня запрягли, — Катя поправила воротничок и зашагала к выходу. Было видно, что поручение Лилии Павловны её тяготит. Я шел за ней, как привязанный. Я боялся отвести от неё взгляд хотя бы на секунду. Стоило мне посмотреть в сторону, как реальность обрушивалась на меня: стены коридора выгибались, как живой кишечник, а из щелей сочилась склизкая жижа. Но пока я смотрел на Катю — на её ровную спину, на её красивые волосы — мир оставался терпимым. — Здесь у нас библиотека, — она кивнула на дверь, которая выглядела как вход в чью-то пасть. — Там заправляет Роза Борисовна. Редкая зануда, вечно шипит, если громко страницу перевернешь. С ней лучше не связываться. Стены, обтянутые розовой, пульсирующей мембраной, мерно вздрагивали, выталкивая из пор густую, желтоватую сукровицу. Линолеум под ногами ощущался как слой сырых мышц. При каждом шаге мои ноги с влажным хлюпаньем погружались в податливую массу, а из-под краев подошв брызгала темная слизь. Катя шла впереди. Её движения были резкими и уверенными. Она небрежно задевала плечом выступы на стенах, которые для меня выглядели как гроздья полупрозрачных, наполненных гноем опухолей. Для неё это были просто старые стенды с расписанием. Она взмахивала рукой, указывая на двери кабинетов, напоминавшие затянутые серой кожей пасти. Мимо нас проносились существа. Одна из тварей — то, что Катя назвала «пробегавшим мимо пятиклассником» — представляла собой бесформенный комок из переплетенных жил и влажно блестящих кишок. Существо передвигалось на четырех костлявых отростках, оставляя за собой липкий след. Когда оно пролетало мимо, из его верхней части, усеянной мелкими, хаотично разбросанными глазами, вырвался каскад булькающих звуков. Для Кати, наверное, это был просто детский смех. Для меня — предсмертный хрип утопающего. Другое существо, привалившееся к пульсирующей стене, методично соскребало с себя слой омертвевшей слизи длинным, зазубренным когтем. — Здесь спортзал. Там всегда пахнет старыми матами и потом. — Катя обернулась, её фарфоровое лицо было неподвижным, а голос — сухим. Она не видела, как за её спиной из потолка свешиваются длинные, похожие на пуповины нити, с которых медленно капает черный деготь. Я шёл, сжав лямки рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели. Старался не смотреть на существ, которые копошились в дверных проемах. Они толкались, терлись друг о друга влажными боками, их конечности переплетались в тошнотворную массу. Каждый раз, когда Катя проходила в опасной близости от них, мое сердце пропускало удар. Было ощущение, что они вот-вот нападут на неё. Разорвут и съедят на моих глазах. А потом, злобно смотря своими глазками, примутся за меня. Катя остановилась у лестницы. Лестница выглядела как хребет колоссального ящера, позвонки которого служили ступенями. Между ними сочилась желтая жидкость, испаряясь едким дымом. — Ну, чего ты застрял? — Катя раздраженно дернула плечом. — Ты так дышишь, будто кросс пробежал. Пошли уже вниз, мне еще нужно журнал занести. Она начала спускаться, её тонкие подошвы туфлей звонко стучали по костяным выступам. Существо, сидевшее на перилах — нагромождение чешуи и вибрирующих мембран — лениво повернуло в её сторону гроздь мутных зрачков, но не шелохнулось. И вдруг, повернув свое подобие головы с противным хрустом, уставилось на меня. От неожиданности, я споткнулся, и чуть не толкнул собой Катю со всей инерцией, но смог устоять. — Петров, да что с тобой? — она повернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение, смешанное с любопытством. — Под ноги смотри, а не на мой затылок. Ты вообще спишь по ночам? Глаза красные, бледный как покойник… У вас там в городе все такие дёрганые? — Там… по-другому, — тихо сказал я, стараясь не смотреть, как за её плечом пульсирует стена. — Там было шумно и много света. А здесь тишина… она давит. Катя прищурилась, изучая мое лицо. Мой изможденный вид и то, как я ловил каждое её слово, явно задели в ней какую-то струнку. Её маска строгой старосты чуть потеплела. — Тишина, скажешь тоже, — хмыкнула она, продолжая путь. — У нас тут такие сплетни ходят, никакой город не сравнится. Вот, например, про кабинет труда… Говорят, там учитель сам себе пальцы отпилил, представляешь? Она начала рассказывать какую-то жутковатую школьную байку, явно пытаясь меня впечатлить или напугать. Она была обычной двенадцатилетней сплетницей, которая любила быть в центре внимания. Для неё это была игра, а для меня — музыка. — А откуда ты именно? — спросила она, когда мы дошли до спортзала. Я рассказал ей немного про свою старую школу, про многоэтажки и метро. Про Москву. Катя слушала, иногда перебивая и вставляя свои комментарии. Ей явно было лестно, что "городской" парень смотрит на неё с таким нескрываемым обожанием и вниманием. — Ну наконец-то это мучение закончилось! Ладно, Петров, — сказала она, когда мы, наконец, спустились в вестибюль. — На сегодня хватит. Математику сделай, а то Лилия Павловна тебя живьем съест. Я вздрогнул от этого сравнения, и Катя это заметила. Она на секунду замолчала, поправляя шапку, а потом добавила: — Завтра увидимся. Постарайся выспаться, а то страшно смотреть. Чао какао! Катя толкнула тяжелую дверь и вышла на морозный воздух. Я стоял и смотрел через мутное стекло, как её фигурка удаляется от школы. Мир вокруг снова начал стремительно обрастать мясом и костями, вонь ударила в нос с новой силой. Человеку нужна причина для существования, иначе жизнь ничем не будет отличаться от смерти. Сегодня моей причиной стала Катя. Единственная с кем я мог бы чувствовать себя человеком. Единственная, с кем я могу жить. Настроение после её ухода опустилось. Собирая вещи, я вышел из школы и остановился. Мир вокруг подгонял меня мерзкими звуками. Он не забывал напоминать о себе. Как будто твердил мне: "Тебе не спастись".

***

Я выскочила на школьное крыльцо, с наслаждением вдыхая морозный воздух. Наконец-то! Эта "экскурсия" вытянула из меня все жилы. Обернулась на прощание — Антон всё еще стоял в дверях, вцепившись в свои лямки, как утопающий в спасательный круг. Бледный, нескладный, с глазами, в которых застыл какой-то вечный испуг. Ну и ну, мама, ну удружила. Катенька, я сегодня задержусь, нужно отчеты дописать, а ты пока покажи Антону школу! Будто мне делать больше нечего! Сидела бы сейчас дома, чай пила, а не водила за ручку этого городского задохлика! У ворот я заметила Ольку. Она притоптывала на месте, кутаясь в пушистый шарф — видать, ждала меня, чтобы обсудить последние новости. — Катька! Ну что? — она тут же подскочила ко мне, глаза так и горели любопытством. — Как он? Реально из города? Рассказывай всё! Я картинно закатила глаза и фыркнула, поправляя шапку. — Ой, Оль, не спрашивай. Мама меня заставила с ним возиться, пока сама там с бумажками зарылась. Это не парень, это катастрофа какая-то. Бледный, как будто его неделю в подвале мариновали. Синяки под глазами — жуть! Я ему про столовую рассказываю, а он на меня смотрит так, будто я инопланетянина в рюкзаке прячу. — Да ладно? — Олька хихикнула, прикрыв рот варежкой. — Может, он наркоман какой? В городах-то всякое бывает. — Да не, — я пренебрежительно махнула рукой. — Мама говорит — отличник. Просто пришибленный какой-то. Молчит всё время, только глазами хлопает. Я ему: "Тут библиотека", а он вздрагивает, как от выстрела. Честное слово, Оль, я думала, он прямо там, у маминого кабинета, в обморок шмякнется. Трясется весь, слова выдавить не может. — Жесть, — Олька довольно улыбнулась. — Ромка с Бяшей придут в школу — они из него точно котлету сделают. — Ну, если будет так же тормозить — точно сделают, — поддакнула я, но внутри что-то странно кольнуло. — Хотя… он не хамит, в отличие от наших. Слушает так, будто я королева какая-то. Мы дошли до поворота, и Олька свернула к своему дому, пообещав завтра занять место поближе, чтобы «поглазеть на этого чудика». Я осталась одна. Дорога к дому была тихой. Снег хрустел под ногами, а в голове всё крутился этот Петров. Странный он всё-таки, думала я, кутаясь в воротник. Ольке я, конечно, наговорила… но ведь он правда на меня смотрел не так, как все. Не наглел, не пытался показаться крутым. Правда, глядел на меня, как на звезду какую-то. И руки у него так дрожали, когда я к нему случайно прикоснулась… Я представила, как он завтра снова сядет со мной за парту. Его преданный, почти рабский взгляд. Губы сами растянулись в усмешке. Может, оно и к лучшему, что он такой пришибленный? Зато будет делать всё, что я скажу. Будет моим личным телохранителем… ну, или хотя бы тем, кто будет носить мой портфель и смотреть мне в рот. Лишь бы поменьше дёргался, а то люди подумают, что я с психом вожусь. Я взбежала к подъезду нашего дома. В окнах было темно — мама еще в школе, воюет с отчетами. Я поднялась на четвертый этаж, провернула ключ в замке и вошла в пустую прихожую, чувствуя, как домашнее тепло обволакивает плечи. Ладно, Петров. Ты странный, ты пугающий, и ты явно что-то скрываешь под своими очками. Но завтра ты снова будешь сидеть рядом. И я заставлю тебя рассказать, почему ты так на меня смотришь. Я бросила сумку на стул и улыбнулась своему отражению в зеркале. Кажется, завтрашний день будет гораздо интереснее, чем я планировала.

***

Мир за пределами школы был не лучше. Поселок выглядел как кладбище гигантских существ, чьи тела превратились в дома. Деревья вдоль дороги тянули к небу костлявые, лишенные кожи ветви, а снег под ногами казался серым пеплом, укрывающим гниющие внутренности земли. Катя была уже далеко. Её хрупкий силуэт сиял в сумерках, как упавшая звезда. Я пошел следом, стараясь держаться в тени пульсирующих заборов, которые содрогались от каждого моего шага. У ворот она остановилась. Рядом с ней возникло существо. Оно было замотано в грязные тряпки, которые нормальные люди назвали бы шарфом, а из-под них торчали извивающиеся щупальца и гроздья слепых, влажных глаз. Подружка видимо. Мой мозг идентифицировал её по голосу — это было тошнотворное хлюпанье и свист, который Катя принимала за смех. Я замер за углом дома, который дышал мне в затылок тяжелым, сырым перегаром. Прижался к стене — она была теплой и склизкой на ощупь. О чем они говорят? Она смеется. Она улыбается этому монстру. Катя, осторожно, оно же может тебя проглотить... Я видел, как чистые, розовые губы Кати шевелятся, произнося слова. Её голос долетал до меня сквозь морозный воздух, и он был таким прекрасным, что у меня подкашивались ноги. Она рассказывала про что-то но я не мог разобрать слов. Когда существо в шарфе уковыляло в сторону, оставляя за собой липкий след на "пепельном" снегу, Катя пошла дальше. Одна. Я следовал за ней на расстоянии тридцати шагов. Я был её тенью. Я был её негласным хранителем. Мои глаза не отрывались от её затылка. Я не трону тебя. Я просто посмотрю, как ты войдешь в дом. Я должен убедиться, что ты закроешь дверь. Что ты в безопасности. Она подошла к своему дому. Для неё это была большая многоэтажка. Для меня — огромное, колышущееся гнездо, свитое из сухожилий и черного мяса. Катя поднялась к подъезду. Её рука легла на ручку двери — на ощупь это наверняка был влажный, теплый хрящ, но она даже не вздрогнула. Она вошла внутрь. Спустя время, на четвертом этаже свет в окнах зажегся — мутный, желтоватый, как изнутри огромного глазного яблока. Я стоял в тени замерзшего дерева, глядя на её окно. Она дома. По щеке сползала ледяная слеза. Ты в тепле. Ты жива. Я пошел домой. И так задержался - теперь надо как-то объяснить дома что я был на экскурсии. По скорей бы уже этот день закончился. Мне не терпится ее увидеть завтра.