Заячья ария

Я вышел из гаража в морозную ночь. Снег искрился под луной, и каждый шаг отдавался хрустом, который эхом разносился между чёрных стволов. Внутри меня было тихо и пусто — не та пустота, что мучила раньше, а другая, спокойная, как вода в глубоком колодце. Я сделал здесь убежище. Я сделал здесь место, где мир переставал быть кошмаром. Теперь нужно было наполнить его смыслом. Нужно было мясо. Я не прошёл и двадцати шагов, как лес изменился. Ветви над головой сомкнулись плотнее, заслоняя луну, и тени стали гуще, темнее, подвижнее. Снег под ногами перестал скрипеть — теперь он чавкал, как болото, засасывая подошвы. Воздух стал плотным, тяжёлым, с привкусом горечи. Что-то изменилось. Кто-то был здесь. Я остановился и прислушался. Тишина стояла такая глубокая, что я слышал, как бьётся моё сердце — спокойно, размеренно, без тени страха. Я больше не боялся леса. Лес был моим. Но лес, кажется, думал иначе. Из темноты, между двумя раздутыми стволами, выступила фигура. Она была высокой — выше меня на две головы, выше любого человека, которого я когда-либо видел. Сначала я принял её за очередного монстра из тех, в кого превращались люди, — но это было нечто другое. Не искажённый человек. Не Зверь, каких я знал. Это было существо, которое никогда не было человеком. У него была голова козла — настоящая, с вытянутой мордой, покрытой короткой, жёсткой шерстью. Изогнутые рога поднимались над черепом, закручиваясь в спирали, и их поверхность была не гладкой, а ребристой, как старый древесный ствол. Глаза — жёлтые, с прямоугольными зрачками — смотрели на меня сверху вниз, и в них не было ни злобы, ни любопытства. Только оценка. Как будто он взвешивал меня на невидимых весах. Тело Козла было гуманоидным, но неправильным — слишком длинные руки с лишними суставами, слишком широкие плечи, слишком узкие бёдра. Он был одет в старый, потрёпанный плащ, который свисал с его плеч, как лохмотья, но под плащом угадывалось тело, покрытое всё той же короткой шерстью — серой, с проседью, местами вытертой до проплешин. Его ноги заканчивались копытами, и каждое копыто было размером с мою голову. Они утопали в снегу, но не проваливались — как будто снег сам расступался перед ним. Он вышел на поляну, и лес вокруг него замер. Даже мясные стены деревьев, казалось, перестали дышать. Я стоял и смотрел на него. Он был прекрасен в своей чудовищности — как старый бог, забытый людьми, но всё ещё живой. От него пахло землёй, мхом, сырым камнем и чем-то древним, чему я не мог подобрать названия. Запах был не отвратительным — он был правильным. Так должен пахнуть хищник, который стоит на вершине цепи. — Ты, — произнёс Козёл. Его голос был низким, глубоким, как гул подземных вод. Он не кричал — он просто говорил, но звук его голоса резонировал у меня в груди, заставляя рёбра вибрировать. — Ты тот, кто охотится в моём лесу. Я не ответил. Просто смотрел на него, ожидая продолжения. — Ты пришёл сюда без разрешения, — продолжил он. Его жёлтые глаза сузились. — Ты убиваешь на моей земле. Ты ешь то, что принадлежит мне. И ты не делишься со стаей. — У леса нет хозяина, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Есть только пищевая цепочка. Козёл наклонил голову набок. Его рога качнулись, задев ветку дерева, и с неё осыпался снег — розовый, мясной, с мелкими тёмными прожилками. — Ты дерзкий, — произнёс он. В его голосе не было гнева — скорее интерес. Как у человека, который нашёл на своём участке незнакомого зверя и пытается понять, опасен ли он. — Это хорошо. Дерзость — признак силы. Но сила без мудрости — это просто бешенство. Ты понимаешь, с кем говоришь? — С тем, кто называет себя хозяином, — ответил я. — Но лес не признаёт хозяев. Он признаёт только тех, кто способен в нём выжить. Козёл усмехнулся. Его пасть приоткрылась, обнажая зубы — плоские, сточенные, как у травоядного, но слишком крупные, слишком острые по краям. Как будто природа создала его, чтобы жевать траву, а он вопреки природе научился есть плоть. — Ты интересный, — сказал он. — Очень интересный. Давно здесь не было таких, как ты. Последний был много лет назад — ещё до того, как построили этот жалкий посёлок. Он тоже думал, что он — вершина цепи. — И что с ним стало? Козёл помолчал. Его жёлтые глаза смотрели сквозь меня — в прошлое, в глубину, в то, что было скрыто под слоями снега и времени. — Он стал мной, — сказал он наконец. — Или я стал им. Это не имеет значения. Он шагнул ко мне. Его копыта утонули в снегу, но он даже не замедлился. Расстояние между нами сократилось до нескольких метров. Я чувствовал его дыхание — горячее, влажное, с запахом пережёванной травы и старой крови. — Я дам тебе совет, — произнёс Козёл. — Не потому, что ты мне нравишься. А потому, что ты забавен. Охоться, если хочешь. Ешь, если голоден. Но помни: лес видит всё. Лес помнит всё. И если ты переступишь черту — если ты возьмёшь больше, чем тебе дано, если ты нарушишь баланс, — я вернусь. И тогда разговор будет другим. Он выпрямился во весь рост. Теперь он возвышался надо мной, как башня, как скала, как само время. Его рога, казалось, доставали до самого неба. — Я не нарушаю баланс, — сказал я. — Я его восстанавливаю. Козёл посмотрел на меня. Долго. Секунду. Две. Три. Потом он развернулся — медленно, величественно, как ледник, меняющий направление, — и пошёл в лес. Его фигура растворялась среди деревьев, сливаясь с их мясными стволами, пока от него не осталась только тень. А потом и тень исчезла. Я остался один. Снег снова заскрипел под ногами. Ветви разомкнулись, пропуская лунный свет. Лес снова стал просто лесом — мясным, пульсирующим, привычным. Козёл ушёл. Но обещание осталось. Я пошёл дальше. Мне нужно было мясо, и предупреждения какого-то старого бога меня не остановят. Я вышел на дорогу — ту, что вела от посёлка к лесу. Она была пуста и темна, только редкие фонари на окраине бросали на снег мутные жёлтые круги. Я шёл по обочине, когда услышал звук. Металлический лязг. Глухой удар. Потом — приглушённое ругательство. Я остановился. Звук доносился из-за поворота, там, где дорога сужалась и уходила в низину. Я пошёл на него, бесшумно ступая по снегу. Мои шаги были мягкими, как у кошки. За поворотом, в свете карманного фонаря, я увидел машину. Старый, ржавый «Москвич» стоял на обочине с поднятым капотом. Вокруг него суетилась фигура — крупная, грузная, с бугристой тушей и знакомыми волдырями на коже. Бяша. Игорь. Он возился с двигателем, подсвечивая себе фонарём, который держал одним из своих щупалец. Вторым щупальцем он копался в моторе, что-то подкручивая и подтягивая. Его огромное тело с трудом помещалось между бампером и радиатором. Я стоял в тени и смотрел на него. Мой желудок сжался. Напомнил о себе. Напомнил, что он пуст. Напомнил, что мясо нужно сейчас, а не завтра. Я вышел из тени. Бяша поднял голову и увидел меня. Его глазки расширились. Щупальца, державшие фонарь, дрогнули, и луч света заметался по снегу. — Петров? — его голос был хриплым, испуганным. — Ты чё тут делаешь, на? Ночь на дворе. — Гуляю, — сказал я. Мой голос звучал спокойно, даже дружелюбно. — Увидел свет. Решил подойти. — Гуляешь, — повторил он. Его глазки бегали, а волдыри на коже начали пульсировать быстрее — верный признак волнения. — Ночью. В лесу. После того, как двоих уже... — он осёкся. — Ладно, твоё дело. Я подошёл ближе. Машина была старой, ржавой, с пробитым крылом и треснувшим лобовым стеклом. Под капотом что-то капало — густая, тёмная жидкость, пахнущая бензином. — Чинишь? — спросил я. — Пытаюсь, — буркнул Бяша. Он снова нырнул под капот, но я заметил, что одно его щупальце по-прежнему смотрит в мою сторону. — Старая рухлядь. Я её месяц восстанавливал. Думал, сегодня поеду за дровами, а она заглохла на полпути. — Почему Рома с тобой не поехал? Бяша помолчал. Его дыра-рот открылась и закрылась, издавая влажное чавканье. — Он не захотел, — сказал он наконец. — Сказал, что... — он запнулся, — что у него дела. — Какие дела? — Не знаю, на. Он не сказал. Просто сказал, что не поедет, и всё. Слушай, Петров, ты это... иди домой, а? Поздно уже. Я не двинулся с места. Внутри меня что-то нарастало — не гнев, не злость, а предвкушение. Голод, который уже не был просто голодом. Он был чем-то большим — потребностью, которая заполняла всё моё существо, от кончиков пальцев до самых глубин живота. — Он боится, — прошелестело внутри. — Боится, но пытается не показывать. Посмотри, как у него дрожат щупальца. Посмотри, как он старается не поворачиваться к тебе спиной. — Вижу. — Он один. Машина сломана. Дорога пуста. Снег заметёт следы. Идеальная возможность. — Знаю. Я подошёл ещё ближе. Теперь между мной и Бяшей было меньше метра. Он напрягся, выпрямился, повернулся ко мне всем телом. Его глазки быстро бегали, оценивая расстояние между нами, мои руки, моё лицо. — Слышь, Петров, — сказал он, и его голос дрогнул, — ты это... не подходи так близко. — Почему? — Потому что, — он сглотнул. Его дыра-рот сжалась в узкую щель. — Просто не подходи. Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай. Я улыбнулся. Моя улыбка была спокойной, почти дружелюбной. Она не предвещала ничего плохого. Она просто была. — А если я хочу тебя тронуть? Он отшатнулся. Его спина ударилась о капот машины, и та загудела — глухо, как старый колокол. Щупальца Бяши сжались в кулаки. — Ты... — он запнулся. — Это ты, да? Семён. Полина. Это всё ты? Я ничего не ответил. Молчание было красноречивее любых слов. — Я так и знал, — прошептал он. — Я говорил Ромычу, что это ты. А он не верил. Говорил — доказательств нет. Говорил — не лезь. А я знал. Я видел, как ты смотрел на Семёна в тот день. Как ты смотрел на Полину. — Ты никому не расскажешь. Я бросился на него. Мгновенно. Без предупреждения. Моё тело среагировало быстрее мысли — прыгнуло вперёд, сокращая расстояние до нуля. Мои руки сомкнулись на его горле, и мы вместе рухнули в снег, подняв фонтаны розовой жижи. Он был сильнее меня — намного сильнее. Его щупальца сжали мои запястья, пытаясь оторвать мои руки от горла. Его ноги — толстые, мускулистые — забили по земле, выбивая в снегу глубокие борозды. Мы катались по обочине, врезаясь в колёса машины, в бампер, в ржавый металл, который гудел и стонал от ударов. Из его дыры-рта вырывались булькающие звуки — не слова, просто животный хрип, полный ужаса. Но я не отпускал. Мои пальцы впивались в его горло всё глубже, продавливая сквозь толстую, бугристую кожу, добираясь до трахеи. Я чувствовал, как под моими пальцами бьётся его пульс — быстрый, отчаянный, как крылья пойманной птицы. Я чувствовал, как его тело дёргается в конвульсиях. Я чувствовал его запах — страх, пот, что-то кислое, что выделялось из его волдырей. И я чувствовал голод. Не просто голод — экстаз. Предвкушение. — Вот так, — прошептал кто-то внутри. — Дави. Дави, пока не перестанет дышать. А потом — ешь. — Заткнись, — подумал я, но мои руки продолжали сжиматься. Бяша захрипел. Его щупальца ослабли, заскребли по моему лицу, оставляя царапины. Из его дыры-рта вырвалась струйка тёмной жидкости. Потом ещё одна. Его глаза — маленькие, чёрные — начали стекленеть. Тело обмякло. Руки упали в снег. Я держал его ещё минуту. Для верности. Потом отпустил. Тишина. Снег вокруг нас был перепахан, как после битвы. Машина стояла с открытым капотом, и её фары тускло освещали место, где только что был человек. Теперь здесь лежало тело — неподвижное, тёплое, пахнущее свежей кровью. Я встал, отряхнул снег с коленей, подошёл к машине и захлопнул капот. Потом выключил фары — фонарь Бяши всё ещё валялся в снегу, и его луч упирался в колесо. Я поднял его и выключил. Темнота сомкнулась вокруг меня. Я взял тело за ногу и потащил его в лес. Оно было тяжёлым — Бяша весил немало, — но для меня это была пушинка. Моё тело, накормленное, сильное, работало как машина. Я тащил его по снегу, и ветер заметал следы за моей спиной. Начиналась метель — колючие снежинки секли лицо, забивались за воротник, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только пульсацию в висках. И покой. Путь до гаража занял около часа. Ветер выл между деревьями, заглушая все звуки, заметая следы, стирая прошлое. Завтра утром никто не узнает, что здесь кто-то шёл. Никто не узнает, куда пропал Игорь. Ещё один пропавший ребёнок. Ещё одно пустое место за партой. Ещё одно дело, которое Тихонов не раскроет. Я дошёл до гаража, открыл дверь — мою дверь, выкрашенную в правильный цвет, — и втащил тело внутрь. Положил его в углу, на то самое тряпьё, где уже лежали старые кости. Выпрямился. Оглядел своё логово. Стены были ровными, серыми, настоящими. Верстак стоял у стены, покрытый правильной краской. Пол был твёрдым, бетонным, без малейших признаков мяса. Мой мир. Моя крепость. Моё убежище. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Посмотрел на тело Бяши — его огромная туша едва помещалась в углу. Волдыри на его коже больше не пульсировали. Дыра-рот застыла в беззвучном крике. Маленькие глазки смотрели в потолок, и в них уже не было ничего — ни страха, ни жизни, ни Бяши. — Хорошая охота, — сказал кто-то внутри. — Отличная охота, — согласился я вслух. Я был сыт. Я был спокоен. Я был дома. Снаружи выла метель. А внутри гаража, в тепле и темноте, сидел мальчик и смотрел на свою добычу. Его глаза горели в полумраке — жёлтым, звериным огнём, которого не должно быть у человека. Но человека здесь больше не было. Был только Зайчик. Сытый и довольный.