Заячья ария

Первая ночь. Дом затих только к полуночи. Я лежал в кровати, не раздеваясь, и слушал, как мать-монстр ворочается на кухне — её огромное тело перекатывалось по раскладному дивану, издавая влажные, чавкающие звуки. Оля в своей комнате давно спала — её дыхание было тихим, почти неслышным, только иногда прерывалось коротким всхлипом. Может быть, ей снова снился плохой сон. Может быть, она видела то, что не должна была видеть. Я ждал. Когда храп за стеной стал ровным и глубоким, я поднялся. Медленно, бесшумно — половицы подо мной даже не скрипнули. За те недели, что мы жили в этом доме, я выучил каждый звук, каждую слабую доску, каждый угол, где тень ложилась гуще всего. Я двигался как вода — обтекая препятствия, не оставляя следов. Окно в моей комнате выходило на задний двор. Я открыл его — морозный воздух ворвался внутрь, но холода я не почувствовал. Моё тело больше не реагировало на холод так, как раньше. Оно было занято другим — переваривало, распределяло, насыщало. Тепло шло изнутри. Я спрыгнул в снег. Приземлился мягко, на корточки. Встал. Огляделся. Никого. Только лес на горизонте — чёрный, безмолвный, зовущий. Я пошёл к нему. Ночной лес отличался от дневного. Днём он был просто чужим — мясным, пульсирующим, но предсказуемым. Ночью он оживал по-настоящему. Стволы деревьев не просто дышали — они шевелились, изгибались, тянулись друг к другу, сплетаясь ветвями-жгутами в арки и своды. Снег под ногами светился — слабым, фосфоресцирующим светом, как будто под ним гнили тысячи мелких существ, и их разложение рождало холодное пламя. Воздух был густым от запахов — прелой листвы, сырой земли, чьей-то старой крови. Я шёл по тропе, которую не видел, но чувствовал. Она вела меня к ручью — туда, где под корнями упавшего дерева лежало моё мясо. Звери ждали меня там. Они сидели полукругом на том берегу — все четверо. Совушка на низкой ветке, её серебристые перья отливали лунным светом. Медвежонок, грузный, неподвижный, как валун. Волчок, дрожащий, поджавший хвост-огрызок. И Алиса — она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и её лисья маска смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. — Приш-ш-шёл, — прошелестела Совушка. — Пришёл, — ответил я. Я не стал тратить время на разговоры. Подошёл к тайнику, разгрёб снег, отодвинул ветки. Мясо лежало там, где я его оставил, — замёрзшее, твёрдое, но всё ещё пахнущее. Запах ударил в нос, и мой рот мгновенно наполнился слюной. Я сел прямо на снег и начал есть. Я не готовил. Не разогревал. Не приправлял. Просто отрывал куски — зубами, пальцами, — и глотал их, почти не жуя. Мясо было холодным снаружи и тёплым внутри — там, где ещё сохранилось остаточное тепло разложения. Оно пахло железом и чем-то сладким, как старое вино. Каждый кусок проваливался в мой желудок, как камень в глубокий колодец, и я чувствовал, как он наполняется, тяжелеет, урчит от удовольствия. Звери смотрели. — Поделисссь, — проскулил Волчок. Его единственный живой глаз горел в темноте. — Мы тожжже голодны. Я поднял голову. По моему подбородку текла кровь. Я вытер её рукавом и посмотрел на Волчка. — Нет. — Но мы вмесссте, — прогудел Медвежонок. — Мы всегда были вмесссте. Охотилисссь вмесссте. Ели вмесссте. — Это моё, — сказал я. Мой голос звучал спокойно, но в нём было что-то новое — сталь, которой не было раньше. — Я убил. Я принёс. Я спрятал. Я ем. Алиса молчала. Она просто стояла и смотрела, и её маска больше не улыбалась. Я доел и ушёл. Молча. Не оборачиваясь. Вторая ночь прошла так же. И третья. Но на третью ночь всё изменилось. Мясо заканчивалось. Я сидел у ручья и обгладывал последние куски — уже не мясо, а скорее сухожилия и хрящи, которые приходилось долго пережёвывать, чтобы извлечь хоть что-то. Мой желудок снова начинал сжиматься в предвкушении голода. Я знал, что завтра проснусь — и он будет пуст. И мне нужно будет искать снова. Звери сидели вокруг. Все четверо. Они не просили — они требовали. — Ты не поделился, — сказала Совушка. Её голос был резким, как крик ночной птицы. — Мы помогали тебе. Мы прибирали за тобой. Мы хранили твой секрет. А ты... — Ты жадный, Зайчик, — проскрежетала Алиса. Её маска исказилась — улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Только зубы. Только угроза. — Жадность до добра не доводит. — Отдай нам остатки, — прорычал Медвежонок, поднимаясь на задние лапы. Он стал выше — намного выше, чем раньше. Его бельма налились кровью. — Отдай, или мы возьмём сами. Волчок больше не скулил. Он скалился — его единственный зуб блестел в лунном свете, а из глотки вырывался низкий, утробный рык. Они двинулись ко мне. Медленно. Сжимая кольцо. Я встал. Отряхнул снег с колен. Посмотрел на них — по очереди, в глаза каждому. Потом на Алису. — Вы не возьмёте, — сказал я. — Потому что вы — ничто. И тогда это случилось. Я не понял, откуда пришла эта сила. Может быть, она всегда была во мне — спала, ждала, копилась, — а теперь проснулась. Может быть, я позвал её. А может быть, она сама решила, что настало время. Моё тело начало меняться. Сначала — руки. Пальцы выгнулись под неестественным углом, суставы хрустнули, перестраиваясь. Ногти — мои короткие, обгрызенные ногти — начали расти. Быстро, как трава в ускоренной съёмке. Они удлинялись, заострялись, темнели. Через три секунды на концах моих пальцев сияли когти — чёрные, кривые, острые как бритва, каждый длиной с фалангу. Потом — ноги. Колени вывернулись назад с влажным, тошнотворным хрустом. Я покачнулся, но устоял — мои новые суставы работали идеально, как хорошо смазанный механизм. Ступни удлинились, пятки поднялись над землёй. Я стоял на носках — вернее, на том, что теперь было моими ступнями, — и чувствовал, как сила перекатывается по моим икрам, бёдрам, позвоночнику. Челюсти. Вот что было страшнее всего. Моя нижняя челюсть поползла вперёд, вытягиваясь, как ящик комода. Скулы треснули и разошлись, расширяя рот. Зубы — мои обычные, человеческие зубы — начали крошиться и выпадать, и на их месте, прорывая дёсны, лезли новые. Острые. Треугольные. Как у акулы. Как у зверя, который никогда не существовал в природе. Моя кожа потемнела. Не до чёрного — до серого, как пепел, как старая кость. Из пор на руках и спине пробился мех — жёсткий, короткий, белый, с редкими чёрными прожилками. Уши — мои уши, которые всегда были чуть оттопырены, — вытянулись вверх и назад, став длинными, заострёнными, покрытыми тем же белым мехом. Я выпрямился во весь рост. Теперь я был выше — на голову, может быть, на две. Мои плечи раздались вширь, разорвав куртку по швам. Ткань лопнула с треском и упала в снег. Я остался стоять — полуголый, покрытый мехом, с когтями, способными вспороть брюхо любому, кто встанет у меня на пути. Я был Зайцем. Тем самым. Из сна. Из кошмара. Из самых глубин. Я посмотрел на Зверей. Медвежонок попятился первым. Его бельма расширились, пасть захлопнулась, и он сделал шаг назад — неуклюжий, тяжёлый шаг, от которого земля под ним прогнулась. Волчок заскулил — на этот раз по-настоящему, жалобно, как побитая собака, — и прижался к земле, поджав хвост-огрызок. Совушка взмахнула крыльями и взлетела выше — туда, где я не мог её достать, — и её глаза, обычно спокойные, горели тревогой. Алиса стояла на месте. Она единственная не двинулась. Её маска смотрела на меня, и в прорезях глаз было что-то новое. Страх. Уважение. Признание. — Давно пора, — сказала она тихо. Я открыл пасть — мою новую пасть, полную острых зубов, — и издал звук. Не рык. Не крик. Что-то среднее между воем и скрежетом, что-то, что резонировало с самой сердцевиной леса. Деревья вокруг нас задрожали. Снег с веток осыпался белыми фонтанами. Звери исчезли. Все четверо. Мгновенно. Как будто их никогда не было. Я стоял один на поляне. Моргнул. Мои руки были обычными. Мои ноги — обычными. Ногти — короткими, обгрызенными. Я провёл языком по зубам — ровные, человеческие, с маленькой щербинкой на левом резце. Я был снова Антоном. Обычным двенадцатилетним мальчиком в старой куртке. Я выдохнул. Пар от моего дыхания поднялся к небу и растворился среди голых ветвей. Мясо кончилось. Я это знал. Я доел последний кусок ещё до того, как они появились. Теперь мой тайник был пуст, и мой желудок снова начинал напоминать о себе — пока не болью, но уже требовательным, ноющим чувством, которое я слишком хорошо знал. Мне нужно было новое мясо. Я побрёл обратно к дому, но пошёл не той тропой, что обычно. Что-то тянуло меня в сторону — не мысль, не голос, а скорее инстинкт. Как у собаки, которая чует дичь за километр. Как у лосося, который возвращается на нерест через океан. Мои ноги сами несли меня, и я не сопротивлялся. За полкилометра от дома, в самой гуще леса, я увидел его. Чёрный гараж. Он стоял на небольшой поляне, окружённый старыми, скрюченными деревьями, которые словно сторонились его. Это было приземистое строение из гофрированного железа, ржавого по краям, с покосившейся крышей. Ворота были приоткрыты — ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек. Вокруг не было ни следов, ни тропинок. Как будто гараж возник здесь сам по себе, вырос, как гриб после дождя. Я подошёл ближе. Положил руку на ржавый металл. Он был холодным — обычным, не мясным, — но что-то в нём было не так. Он вибрировал. Едва заметно, как будто внутри работал какой-то механизм. Я протиснулся внутрь. Темнота. Запах пыли, старого бензина и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, как разлагающаяся плоть. Я зажёг спичку — нашёл её в кармане, коробок всегда лежал там на всякий случай, — и поднял над головой. Гараж был заброшен. Старый верстак у стены, заваленный хламом. Проржавевшие инструменты на крючках. Канистры, пустые и мятые. В углу — куча тряпья, из которой торчало что-то, похожее на кость. Я не стал подходить ближе. Но одна стена... Одна стена была другой. Я подошёл к ней, подняв спичку выше. Она была ровной, гладкой, бетонной — и она была нормальной. Не покрытой мясной плёнкой. Не пульсирующей. Не сочащейся слизью. Обычная стена. Серая. Твёрдая. Настоящая. Я провёл по ней пальцами. Бетон был шершавым, холодным. Мои пальцы оставляли на нём следы — влажные, быстро испаряющиеся. Я смотрел на эту стену и чувствовал, как в груди что-то разжимается — узел, который я даже не осознавал, узел, который завязался много дней назад и с тех пор только затягивался. Я стоял и смотрел на стену. Просто стоял и смотрел. И впервые за долгое время я чувствовал себя... почти нормальным. Потом я заметил краску. Она была не везде — только местами, пятнами. Тёмно-красная, почти коричневая, она запеклась на поверхности бетона старыми потёками. Я наклонился ближе. Принюхался. Пахло железом. Пахло чем-то знакомым. Я посмотрел на свои руки. На свои ногти. Потом снова на стену. Это был цвет внутренностей. Цвет монстров, которых я ел. Тот самый оттенок — смесь алого и тёмно-бордового, с лёгкой примесью коричневого, как старая кровь на снегу. Я знал этот цвет. Я видел его каждый раз, когда мои зубы вгрызались в плоть. Я мог бы воспроизвести его с закрытыми глазами, из любой краски, в любой технике. И я понял. Дома, на следующее утро, я нашёл ведро. Старое, цинковое, с засохшей побелкой на дне — отец когда-то использовал его для ремонта, а потом забросил в сарай. Я отмыл его до блеска, хотя вода в колодце была ледяной и кусала пальцы. Потом я достал краски — те, что привёз с собой из Москвы. Акрил. Гуашь. Масло. У меня было всё, что нужно. Я смешивал цвета долго, тщательно, как алхимик, ищущий философский камень. Красный. Бордовый. Капля коричневого. Ещё капля. Ещё. Когда оттенок наконец совпал — идеально совпал, до последнего полутона, — я выдохнул с облегчением. Теперь у меня было достаточно краски, чтобы покрыть стены гаража. Я вернулся туда на следующую ночь. С ведром. С кистями. С фонарём, который стащил из отцовского ящика с инструментами. Работа заняла несколько часов. Я красил стены — серые, мясные, покрытые слизью и венами, — и с каждым мазком они становились... правильными. Обычными. Как в старом мире. Как до болезни. Я красил верстак, инструменты, канистры. Я красил пол — бетонный, холодный, покрытый пятнами того же цвета, который я воспроизвёл. Я красил потолок, стоя на шатком стуле, который нашёл в углу. Я красил дверь изнутри. Краска ложилась ровно. Она впитывалась в мясную плоть стен, как в холст, и та переставала пульсировать. Засыхала. Становилась твёрдой. Настоящей. Серой. Когда я закончил, я сел на пол посреди гаража и огляделся. Это было оно. Моё место. Мой мир. Здесь не было монстров. Не было слизи. Не было пульсирующих вен. Здесь всё было нормальным. Серым. Человеческим. Я закрыл глаза и вдохнул запах краски. Он был резким, химическим, но под ним — под этим запахом — угадывался другой. Запах бетона. Запах пыли. Запах старого бензина, въевшийся в стены. Я открыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не маску для мамы или Лилии Павловны. Не вежливую улыбку для Тихонова. Настоящую улыбку человека, который нашёл то, что искал. Теперь у меня было логово. --- Той же ночью. Если бы кто-то случайно забрёл в лес и нашёл чёрный гараж — что было маловероятно, но возможно, — он увидел бы совсем не то, что видел Антон. Стены гаража были выкрашены не в серый. Они были выкрашены в цвет запёкшейся крови — бурый, с ржавыми подтёками, с вкраплениями чего-то более тёмного, что могло быть и краской, и не краской вовсе. Инструменты на крючках были покрыты той же субстанцией — она стекала по рукояткам молотков и отвёрток тяжёлыми, маслянистыми каплями. Верстак был залит ею настолько щедро, что дерево потемнело и вспучилось. Пол был скользким от ещё не до конца высохшей краски, и на нём отпечатались следы — маленькие, детские, ведущие от двери к центру гаража и обратно. В углу, прикрытое тряпьём, лежало то, что когда-то было чьим-то домашним питомцем, — теперь просто груда костей и спутанной шерсти, аккуратно сложенная, как экспонат в музее. В центре гаража сидел мальчик лет двенадцати, с белыми волосами и пустыми глазами. Он был перемазан краской с головы до ног. Или не краской. Он улыбался — широко, бессмысленно, как человек, который слишком долго был один. Его пальцы, сжимавшие пустую кисть, подрагивали в такт какому-то внутреннему ритму. Он сидел в своём логове, в своём убежище, в своём произведении искусства. И он был счастлив.