Помни меня

Через несколько часов Майк стоял перед входом уже в знакомое здание. Галерея была закрыта, за тёмным стеклом угадывались лишь смутные силуэты картин. Но в глубине, в конце главного зала, горел одинокий, тусклый свет. Дверь оказалась незаперта. Майк вошёл внутрь. Его шаги гулко отдавались в пустом парадном пространстве. Воздух был наполнен тишиной и запахом свежей краски. Он шёл мимо портретов — десятков своих собственных лиц, смотрящих на него с холодного белого полотна стен. Это было жутко, как прогулка по кладбищу собственных душ. В конце зала, в пятне света от единственной софитной лампы, стоял Уилл. Он стоял к нему спиной, рядом с самым крупным портретом, который первым делом бросается в глаза зрителю — тем самым, первым, с улыбающимся шестнадцатилетним Майком. Рядом валялась потрёпанная папка с эскизами. Уилл обернулся. Он не выглядел удивлённым. Парень смотрел на Майка взглядом, полным такой усталости, что, казалось, он вот-вот рассыпется в пыль. Эти новости и пресса его знатно помотали. — Я знал, что ты придёшь сюда, — тихо сказал он. Майк остановился в шаге от него, не в силах вымолвить ни слова. Вся его ревность, весь гнев застряли где-то в горле при виде этого парня. Что же он сейчас скажет? Снова будет оправдываться? Придумает объяснение своему поведению? Почему он вёл себя с ним так, когда у него уже был кто-то… — Я так долго жил без этого чувства, — начал Уилл, глядя куда-то поверх его плеча, в пространство между картинами. — Я забыл, что такое любовь. Родных, близкого человека. Я забыл себя, тебя… здесь, — он постучал пальцем по виску, — но не здесь… — Потом он медленно опустил руку и прижал ладонь к груди, к тому месту, где под тонкой тканью билось сердце. Майк смотрел на него с недоверием, но с интересом. Он не мог его винить за что-то. Вообще никогда. Уилл буквально человек, который умер второй раз в своей жизни. Только о первой смерти он так и не узнает. — И я понял, как же мне этого не хватало… любви. Майк стоял, не дыша. Казалось, мир сузился до этого светового круга и до хриплого голоса. — Но ты же любишь парней, Уилл, не девушек… кто в новостях? Уилл только горько усмехнулся. — В том-то и дело. Я не люблю парней, Майк. — Он посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме изнуряющей правды. — В плане.. других парней… Недолгое молчание. Подготовка. — Я люблю ТЕБЯ. Слёза. Неконтролируемая. Единственная, но горячая и неудержимая, стекла по щеке Майка. Она текла беззвучно, тоненькой струей смывая всё, что он себе придумал за все последние часы ожидания. Он не пытался ее остановить. — Ты заставил меня вспомнить. Ощутить то, чего в моей новой жизни ещё не было, но было в прежней… Я люблю тебя, Майкл Уилер. Майк молчал. В голове раились миллионы мыслей, которые никогда не заканчивались. Но в данный момент они абсолютно ничего не значили. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Они стояли так близко, что Майк чувствовал исходящее от него тепло и лёгкую дрожь. Слов не было. Было только действие. Он обнял Уилла, вцепившись в него так крепко, как будто хотел навсегда впечатать его в себя, защитить от всего мира, от забвения, от пустоты. Уилл сначала застыл, а потом его пальцы медленно поползли вверх по спине Майка. Он обвил его руками за плечи, уткнулся лицом в его плечо. Они стояли так посреди пустой галереи, под пристальным взором десятков одинаковых портретов. Майк зажмурил глаза и сжал руки так крепко, чтобы Уилл это никогда больше не забыл. Его слёзы, уже более частые, скатывались на плечо парня и ткань под ними намокала. В глубине души Майк хотел сказать эти слова первым. Он думал, как это сделать. Перед отъездом? В разгар приступа, который Уилл всё равно забудет? Но друг, которого всегда считали слабым и хрупким, осмелился на эти слова быстрее, чем ответственный и находчивый лидер. Человек, который лишился памяти, вспомнил, что любит… И когда рыдания Майка стихли, Уилл не отпустил его. — Я тоже люблю тебя, Уилл Байерс. Эти слова эхом отразились от стен. Майк выдохнул нервный, но счастливый смешок, будто не веря, что признался в этом. Грудная клетка Уилла ответила взаимным смехом. ——————— Майк, через месяц после той ночи в галерее, перевелся в нью-йоркский филиал своего издательства. Он снял просторную лофт-квартиру в Дамбо с огромными окнами и северным светом — идеальную для студии. Уилл переехал к нему вместе со своими мольбертами, красками и той самой папкой. Их брак не был узаконен на бумаге. Он был узаконен в быту. В ежедневных ритуалах. Каждое утро Майк клал рядом с кофе Уилла чистый лист бумаги и карандаш. «Закрепи день», — говорил он, целуя его в висок. И Уилл рисовал: руки Майка, его волосы, рассыпанные на подушке и сбившиеся после крепкого сна, пар над чашкой, вид на мост из окна. Эти листы складывались в новые толстые альбомы. Когда Майк смотрел в глаза Уиллу, у него в голове были только одни мысли: «Если вдруг в один день ты забудешь дорогу домой, ты будешь помнить меня. Я хочу быть твоим домом, в который ты всегда захочешь вернуться. Если ты забудешь, с чего началась наша история, я дам тебе время. Я буду ждать. Дни. Месяцы. Годы. Чтобы ты смог наверстать упущенное. Если мне скажут, что я придурок. Что это мучение — повторять по сто раз одно и то же парню, который вечно всё забывает… И я скажу, что я буду готов повторить для него в сто первый раз. Потому что я люблю его. И буду любить до тех пор, пока сам не забуду каково это — жить без него…» Память Уилла оставалась зыбкой. Он мог забыть, куда положил ключи, о чём договаривался с галеристом накануне, название фильма, который они смотрели неделю назад. Иногда он просыпался и на секунду не понимал, где он, пока не натыкался на Майка, спящего рядом.Тот успокаивал его, целуя дрожащие от приступа руки, осыпая поцелуями лицо, и снова укладывал спать. Но Уилл никогда не забывал Майка. Потому что Майк перестал быть воспоминанием. Он стал реальностью. Его лицо было первым, что Уилл видел, открывая глаза, и последним — закрывая. Любовь к нему перестала быть эпизодом из стёртого прошлого, она стала непрерывным «сейчас», которое не нужно было вспоминать, потому что оно никогда не заканчивалось. Спустя год, на самой дорогостоящей выставке в Нью-Йорке, в самом центре зала висела картина. На ней было 2 силуэта в слиянии красок, цветов и оттенков. Каждый видел в этой картине свои силуэты, нельзя было определить, что это за люди. Их границы были растушёваны пятнами, размыты абстрактными линиями. Она не подлежала продаже, потому что была слишком дорога автору, который позже повесит её у себя дома. На обороте холста, скрытом от посторонних глаз, было выведено 2 строчки. «Моя жизнь. Моя память. Мой Майк». «Моя жизнь. Моя память. Мой Уилл».