Пиджак не по размеру

      Стоило мне переступить порог редакции, как все в зале обернулись в мою сторону. Плохой знак. Взгляд скользнул по столу Гейба. Друг показал мне жест выстрела у виска. Я в заднице.       — Джек, мать твою, Рид! — взревел мистер Крейг, главный редактор журнала. Его лицо было пунцовым, ноздри раздувались, — Живо ко мне в кабинет!       Я обреченно вздохнул и, совладав с небольшим тремором, двинулся к кабинету. Я застыл в дверях, моментально узнав фигуру на краю стола начальника. Сьюзен Ричардсон. Шляпа с огромными полями, темные очки, дорогой костюм словно с иголочки. Мундштук в руке, несмотря на то, что в кабинете курить было запрещено. Внутри все похолодело. Меня вызвали вовсе не потому, что я проспал. Меня вызвали потому, что я крупно облажался.       — Вот виновник всего того беспорядка, — мистер Крейг, махнул в мою сторону рукой, — проходи, присаживайся. Рассказывай.       — Что рассказывать? — приподняв одну бровь, спросил я.       В лицо прилетела газета, на главной полосе которой, было лицо Сьюзен с яркой кричащей надписью — «Пьяна во время спектакля».       — Ты думаешь это забавно, смешно? — холодно поинтересовалась женщина, снимая очки. Она смерила меня взглядом с головы до ног — медленно, презрительно.       — А вы хотите сказать, что вот такое поведение это норма? — сдержанно ответил я.       Лицо Сьюзен тронула улыбка. Обманчиво привлекательная. Подобное напрягло меня гораздо больше, чем если бы она начала в меня швыряться острыми предметами. Её спокойствие пугало. По пищеводу словно скользнул кубик льда — я поежился.       Ричардсон медленно затянулась. Эта пауза была слишком долгой. Сердце глухо колотилось в такт тиканью настенных часов. Я ждал.       — Из-за твоего маленького «шедевра», — её голос был ровным, — меня попросили покинуть труппу. Освободить место для свежей крови с Бродвея.       Я пожал плечами, стараясь казаться равнодушным.       — Возможно настало время уступать место молодым.       Сьюзен в очередной раз затянулась. А после приблизилась ко мне так близко, что я мог почувствовать не только терпкий запах её табака, но и кофе, и едва уловимый, но отчётливый шлейф алкоголя. Её глаза, лишённые теперь тёмных стёкол, сверкали ледяной ясностью. Она с интересом изучала меня, а после шумно выдохнула дым мне в лицо. Мерзко.       — Уступать место — это такая современная тенденция, — тихо заметила она. — Теперь это, я слышу, и в строительных бригадах практикуют, и в больничных палатах. Не находишь странным такое совпадение?       Я мотнул головой. Вряд ли эти примеры были спонтанными. Она знала.       — Если ты хоть немного серьезнее относился к своей работе, то наверняка бы знал: я не простая актриса. Со мной шутки плохи, — продолжала шептать она, — хочешь и дальше сидеть в этой конторе и писать свои… пасквили. Или гарантировать, что с твоими близкими никогда не случится... неприятной случайности. Сделай так, чтоб публичный провал бродвейской выскочки был как следует освещен. Будь добр.       — Раз вы такая влиятельная леди, почему не решите это своими… традиционными методами? — голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.       — Быть может, я хочу, чтоб ты заслужил свое право быть тут, малыш, — она пренебрежительно потрепала меня по щеке. Прикосновение ледяных пальцев обожгло кожу. Затем, не глядя на мистера Крейга, затушила мундштук о его письменный стол, оставляя черный след на дереве.       — Неделя, Джек. У тебя ровно неделя.       Она развернулась и вышла, не закрывая за собой дверь. В кабинете еще долго стоял стойкий аромат её присутствия.       — Не зря в театре работала. Вон какой эффект произвела…— попытался я разрядить атмосферу. Но заметив, как лицо Крейга приобретает бордовый оттенок пожалел об этом.       — Ты конченный идиот! — выдохнул Крейг. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, где чернел след от её мундштука. — Ты хоть на йоту понимаешь, что ты натворил!?       — Смутно догадываюсь.       — Это же настоящее змеиное гнездо! — зашипел он, понизив голос. — Мы по уши в дерьме. Она не шутила.       — Если уж она такая… — я запнулся, не находя подходящего слова, — …всесильная, то почему вы вообще допустили мою статью к печати? Вы ведь знали, что всё, что я пишу, доводит до такого! — я ткнул пальцем в коробку с гневными письмами. — Меня же все ненавидят!       — За это мы тебя и ценим! — оживился Крейг, — Ты заставляешь читателей чувствовать! Злиться, возмущаться… В том-то и суть нашего дела!       — Вы не ответили на вопрос.       — Какой вопрос? — он развел руками, изображая непонимание. — Я просто не читал верстку. Ой, Джек, брось, ну никто не читает нашу газету.       — Как видите, читают, - холодно заверил я, — И что теперь делать?       — Сынок, писать. Только писать, — он сделал жест, будто печатает на невидимой машинке, и это выглядело так же нелепо, как и всё в этом кабинете. — Просто сделаем то, что она сказала, — и дело с концом. Все будут довольны.       Я глубоко выдохнул. Злость закипала во мне, но сказать было нечего.       — Не я эту кашу заварил, — тихо, без всякого выражения, произнес он, пожимая плечами. И он был прав. Я это понимал. Но менее обидно мне от этого не становилось.       Тяжело передвигая ноги, я вернулся на свое рабочее место. Никаких сил, никаких мыслей. Сознание, словно заржавевший механизм, пыталось сдвинуться с мёртвой точки. Бесполезно — к моему столу направлялся Гейб. В руках он сжимал два бумажных стаканчика. Это было подношение. Он хотел знать, что же случилось в кабинете.       — Ты сам на себя не похож, — произнес он, поставив стаканчик на стол. В глазах загорелся неподдельный азарт. — Я видел, как она вышла из кабинета. Фурия.       — Это мягко сказано, — я отхлебнул горячую горькую жидкость и поморщился.       — И что в итоге? Штраф? Иск? Суд?       — Если бы.       Гейб в задумчивости провел рукой по гладко зализанным волосам.       — Что она от тебя требует?       — Статью, — выдохнул я.       Он нахмурил брови, внимательно изучая меня: — Она, конечно, выглядит как дамочка из очень дорогих черно-белых фильмов, но вряд ли бы дело дошло до убийств-поджогов. Женщины любят драматизировать. Просто дай ей то, что она хочет, и расслабься.       Заметив мой мрачный взгляд, Гейб шумно хлебнул кофе и ехидно ухмыльнулся:       — Как прошел вчерашний вечер? Произвел фурор? Часы, кстати, верни. Я сунул руку в карман брюк и вытащил символ своего провала. Сейчас часы мне уже не казались такой ценной вещицей, как несколько часов назад.       — Никого не было, — буркнул я, и почувствовал как краснею.       — Ты что-то явно не договариваешь, — обрадовался он, заметив перемену.       — Была там одна девушка.       — Пышногрудая?       — Интересная, - смерил я его ледяным взглядом.       — Страшная значит, — заключил Гейб скучающим тоном, — Ну, бывает. Всем моделей не хватит.       — Иногда ты такой придурок, — не удержался я.       — Возможно. Но очень щедрый придурок. Пиджак, я так полагаю, в химчистке?       Я скривился. Пиджака у меня не было.       К счастью, нашу светскую беседу прервал звонок. Гейб, разочарованно поджав губы, кивнул и вернулся на свое рабочее место. Спасен. Но надолго ли?       Я поднял трубку:       — Джек? - голос матери был воодушевленным, — Джек, я взяла два билета на сегодняшнее представление! Ты не поверишь, кто там будет!       — Мам, честно, мне сейчас не до этого, — провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, — на работе дикий завал…       — Ты обещал, — обиженно проговорила она, — Мы и так редко видимся, а уж один раз в месяц, на поход в театр с горячо любимой матушкой уделить можно.       Давит на стыд. Обещал. Я мельком глянул в календарь. Действительно, сегодняшняя дата была обведена красным.       — А твоя работа никуда не убежит, — продолжала она, не услышав ответа, — Это будет потрясающе, ты не пожалеешь! У неё такой голос, когда я впервые услышала ее по телевидению, ну помнишь, тот мюзикл крутили по телеку… Как же он назывался…       Пока она ворошила в памяти обрывки названий, я крутил в пальцах ручку. Монотонное движение успокаивало, пока не пришло осознание:       — Ты о трансляции с Бродвея? — аккуратно поинтересовался я. Мать в ответ утвердительно промычала.       Черт. Да уж, «судьба». Сама мама купила билеты на этот проклятый спектакль. Я прикрыл глаза. Мне было противно от самого себя. А ужаснее всего, что я собирался сделать соучастником собственную мать.       Тяжко вздохнув, я ответил: — Хорошо. Когда, говоришь, начнется представление?