Крупица чувственности

      «У времени нет ни начала, ни конца. Время — вроде змея Уробороса, схватившего зубами собственный хвост. В каждом мгновении скрывается вечность. А вечность складывается из мгновений, которые создают ее.»       

Нимуэ

      Мышовур стоял на своих двоих подле окна лазарета. Смурной вид его соответствовал царившей погоде так же, як княжеский наряд соответствует лику свиньи. Иными словами, совершенно никак. Солнышко светило, птички запевали утренние песни не хуже именитых бардов. А друид своей кислой миной портил общий вид. Не без причины, надо сказать, лицо его было таким. Разве родитель будет радоваться дню, когда дети сгинули все до единого?! Само-собой нет. Вот и Мышовур, относившийся к каждому из своих учеников как к родному чаду, не мог удостоить никого улыбкой.       Друиду, надо сказать, по крайней мере стало легче физически, за что стоит поблагодарить чародейку по имени Мартина де Торфари. На следующий день после того як ведьмак одолел носферата, она ворвалась в замок, построила стражников по стойке смирно и властным тоном потребовала отвести её в лазарет, дескать именно за ней посылали, дабы вылечить друида.       От магического истощения чародейка избавила Мышовура всего за каких-то четыре дня, используя, надо сказать, совершенно непонятные друиды экстракты из желёз жагницы. Не остался и без внимания раненный ведьмак. На удивление Мартина, в противовес своим коллегам по цеху, явно не испытывала никакого отвращения или же пренебрежительности к мутанту. Скорее напротив, искренне желала помочь. В особенности после того, как выяснилось, что у чародейки и ведьмака есть некий общий знакомый по имени Эскель.       Вдохнув полную грудь свежего воздуха, Мышовур медленно направился к своей кушетке. Трость в его руке указывала на неполное восстановление после стычки с вампиром, однако Мартина заверила, что долго он с ней не проходит. Максимум месяц.       Когда друид лёг на своё место, из его рта вырвалось неожиданное «эть». Мышовур помнил, как старшие друиды с таким же звуком могли присесть, прилечь, одеться иль подняться с табурета.       «Что-то я постарел» – подумалось Мышовуру.       Он перевернулся на бок. И в тот момент его очи изнутри начали прожигать просившиеся наружу слёзы. Все ученики… совсем ещё дети… погибли. Из-за того, что он не отдал злосчастную маску. Но отдай друид оную, погибло б куда больше народу, и среди пострадавших от катаклизмов и ученики могли бы быть.       Мышовур сглотнул. Выбор уже сделан, а правильный или нет, уж не узнать более. Слёзы продолжали жечь глаза изнутри, однако Мышовур так и не дал им прорваться. Ведь мужчинам плакать не дозволено. Так заведено. Так его учили.       

***

      – Вот значит как, – проговорила Мартина, стоя подле окна в замковом коридоре. – Ягиня всегда была слегка… своеобразной ученицей. Своеобразной, но способной. То, каких успехов она достигла, конечно, похвально, однако методы… что ж, не удивительно, какой итог у её действий.       Внушительный бюст чародейки, выглядывавший из декольте, мешал Койону сосредоточиться. Ведьмак не раз видел красивых женщин, но таких… ни разу. И дело не только в формах и милом лице, вовсе нет. Имелось в Мартине нечто, что притягивает с невообразимой силой. Однако что именно это было, Койон сказать не решался. На ум приходило только банальное «чары».       – А как там Эскель и его прелестный шрамик на лице? Не стыдится?       – Эскель отлично. Шрама своего, вроде как, не стыдится. Во всяком случае, я не замечал такого.       Чародейка хохотнула.       – А ведь в начале комплексовал из-за этого. Приятно знать, что он принял свою особенность. У вас, ведьмаков, у всех своя изюминка в плане увечий. У Эскеля шрам на половину лица, а у тебя вот, глаза. Мутация прошла неудачно, верно? Ах, я так и знала! Хотелось бы изучить этот необычный феномен, но мне кажется, после встречи с моей нерадивой ученицей, желавшей провести тебе вивисекцию, у тебя теперь не самые лучшие ассоциации со всем этим, я права? Ах, ну конечно права!       За окном щебетали воробьи. Мартина прислушалась и уголки её губ на миг образовали лёгкую, и слегка грустную улыбку.       – Что ж приятно было поболтать. И всё же вынуждена откланяться. Остались кое-какие дела с нашим бедным друидом. Удачи тебе, юный ведьмак. И, если будет возможность, передавай от меня привет Эскелю!       Койон учтиво поклонился. Хотя и не совсем правильно. Движения его оказались через чур топорными для соблюдения замкового этикета.       – Обязательно, милсдарыня Мартина!       И чародейка, резко развернувшись на одних каблуках, ушла прочь в сторону лазарета с таким изяществом, что Койон ещё добрые две минуты смотрел ей вслед, пока подол её жадеитового платья и жёлтые, переливавшие янтарём при свете солнца волосы, не исчезли за углом.       

***

      Полностью оправившись после сражения с носфератом и получения законного вознаграждения за труды, Койон вознамерился покинуть Цинтру. Не хотелось ему находиться в этом городе, в особенности после произошедшего. Гибель Скальгримма вызвала горесть не только в душе Мышовура, но и в душе самого Койона… и ведь правда, сложись всё иначе, парень бы мог выжить. Быть может, стать великим друидом. Однако этого уже не узнать.       Ведьмак запряг коня, оставленного давеча в замковой конюшне, проверил снаряжение и отправился в путь-дорогу. Проезжал по кривым городским улицам, вдыхал напоследок ароматы, не сказать что плохие, местных пекарен. Вот показалась корчма, в которой его и нанял Скальгримм. Койон даже помыслил прикупить немного Цинтрийского Фаро, уж больно понравилось ему это подслащённое пиво. В дороге могло и пригодиться. Скрасить путь, так сказать.       И всё же ведьмак проехал мимо. Не хотелось ему в этот раз что-то заливать в себя алкоголь, в надежде на то, что станет лучше. Нет, разумеется, полностью отказываться от хмельных напитков он не намеревался, однако сократить количество их потребления, по разумению ведьмака, не помешало бы.       Посему Койон проехал мимо корчмы, лишь мельком поглядывая на оную. В памяти вновь всплыла колыбельная матери. И ведьмак невольно улыбнулся. Почему-то в этот момент, несмотря на боль в сердце, эта странная эмоция отразилась на его лице. Именно в тот миг он подумал: «Ни мать, ни отец, ни Скальгримм вряд ли хотели бы, чтоб я вечно ходил с кислой миной… что ж. Настало время улыбнуться во все сохранившиеся зубы!»       И ведьмак ехал, одаривая всех искренней улыбкой. Вопреки всем горестям, что приключились с ним, вопреки злу, что бродило по свету. Он улыбался. И дарил свою улыбку всему миру.       

***

Много лет спустя…

      – Койон?       Ведьмак вышел из дум и посмотрел вниз. Девочка с пепельными волосами стояла пред ним, держа в руке старый деревянный меч для тренировок. Она смотрела на Койона таким внимательным взглядом, что становилось не по себе.       – Чего тебе, Цири? – спросил Койон, отставив в сторону вилы, которыми он ещё пару минут назад стелил новое сено в конюшне.       – Мне скучненько.       – Так отработай приёмы, которым тебя Ламберт сегодня учил. Не поверишь, но скуку разгоняет моментально.       Девочка скривилась села на постеленную солому.       – Я уже потренировалась…       – А Весемир тебе ничего не дал почитать? Кажется, про гулей и альгулей хотел дать тебе один фолиант.       Теперича Цири скривилась ещё больше. Будто её заставили съесть слизняка, приправленного крапивой.       – А я прочитала… честно-честно!       – Да ну? – детской враньё ведьмаку распознать было также просто, як и, собственно говоря, отличить этих самых гулей от альгулей. – И в чём же отличие первых от вторых?       И тут ложь, изначально выстроенная не самым лучшим образом, посыпалась. Цири промямлила что-то невнятное, но так и не сумела ответить на поставленный вопрос.       – Эх, ты… – Койон хохотнул и потрепал девочку по макушке, взъерошив не самые послушные волосы. – Ладно уж. Но ежели Весемир спросит: «По отметинам, яко же у пантеры тигриной, в Зеррикании живущей и телом нездраво бледной.» Запомнила?       Цири уверенно закивала.       «На сей раз не обманывает», – подумалось Койону. – «Ну и хорошо!»       Девочка шмыгнула. Мороз нынче лютовал до невозможного и ведьмаки чертыхались почём зря каждый раз, когда приходилось морозить свои пятые точки, выбираясь из замка. Однако при Цири все старались держать язык за зубами. Конечно, они учили её орудовать мечом, но для крепких словечек, как полагали все и в особенности Весемир, было ещё слишком рано.       – Скучненько тебе, значит. – Протянул Койон и обернулся к Цири. – А давай сыграем в ладушки! Умеешь?       Цири вновь энергично закивала.       – Играла с мальчишками как-то! Уж что-что, а это я могу! Всех обыгрывала!       – Ну что ж, тогда попробуй и меня обыграть! – ведьмак засмеялся, так тепло и искренне, что Цири слегка удивилась.       Редко когда можно встретить улыбающегося ведьмака, и почти невозможно отыскать того из них, кто может так громко залиться чистым смехом. Это и удивило девочку, и Койон понимал сие прекрасно. Весемир, Ламберт, да даже Эскель с Геральтом, уже давно утратили эту прекрасную возможность радоваться миру. От этого становилось даже печально. И всё же, глядя на эту маленькую невинную девочку, Койон надеялся, что хотя бы она не потеряет эту искру. Что даже столкнувшись с несправедливостью и злом, Цири не забудет о радости и добре.       И пока другие ведьмаки учили её выживать, Койон решил научить её веселиться даже тогда, когда, казалось бы, всё безнадёжно. Чтоб своею улыбкой эта маленькая девочка, Дитя Предназначения, сумела-таки поменять этот проклятый мир. И не потеряла при этом саму себя. В конце концов, для такого требовалась всего лишь крупица чувственности. Крупица, что станет чем-то большим.