Карнавал для оборотня

      Дом на площади Гриммо, 12, был не просто домом. Он был мавзолеем — для живых, для мёртвых и для всех, кто застрял где-то посередине. Воздух здесь был густым, как похоронный суп, и пах старым деревом, воском для портретов и ледяным презрением.       Вальбурга Блэк, чья строгость была выточена из единой глыбы чёрного мрамора, правила этим царством из своего тронного кресла в гостиной. Её взгляд мог заморозить даже пламя в камине. Орион, её супруг, был тенью, молчаливым стражем традиций, чьё редкое слово звучало как приговор, высеченный на надгробии.       Их было трое: наследники мавзолея.       Айола, старшая. Её грех обнаружился рано и бесповоротно — в одиннадцать лет, когда сова из Хогвартса так и не прилетела. Не «не захотела», не «опоздала». Её просто не было. Молчание небес стало её клеймом. Сквиб. Вырожденец. Живое оскорбление крови Блэков.       Сириус, первенец, но второй по значимости после этой катастрофы. Огненный, дерзкий, с бунтом в каждой черте лица. Он был надеждой, которая всё сильнее походила на назревающее бедствие.       Регулус, младший. Идеальная тень, тихий, впитывающий каждое слово, каждый взгляд. Его предназначение — стать правильным продолжением, исправлением всех ошибок.       Стычки из-за Айолы начались не сразу. Сначала была тишина. Гробовая, иссушающая тишина стыда. Её имя перестали упоминать. Её место за длинным обеденным столом, полированным до зеркального блеска, оставалось пустым. Она стала призраком, о котором все знали, но которого не видели.       Но Айола отказалась быть призраком. Её бунт был не громким, а тотальным. Он прорастал из тишины, как ядовитый, невероятно яркий гриб.       Однажды утром все фамильные портреты в холле проснулись в бумажных колпаках, аккуратно приклеенных заклинанием, которое не поддавалось простому «Фините». Колпаки были полосатыми, в горошек, с помпонами.Другой раз, во время ужина с важными Пожирателями (слово ещё не стало официальным, но суть витала в воздухе), из стен вместо обычного скрипа и стонов послышалась ритмичная, навязчивая чечётка. Это Кричер, с лицом, искажённым мукой и странной гордостью, отбивал дрэг под руководством невидимой Айолы.Апофеозом стал ужин с Малфоями. Когда речь зашла о «чистоте крови» и «благородном долге», в дверях появилась она. Её волосы, некогда чёрные как смоль, были выкрашены в ослепительную маггловскую радугу. На ней было вечернее платье Блэков, перешитое на живую нитку и украшенное пришпиленными блестящими обёртками от сладостей. Она прошла к столу, взяла со стола Люциуса Малфоя бокал (он остолбенел), отпила и нараспев продекламировала: «О, не сравнится сонет мой с ликом твоим, о ты, чьё самомнение — как трость: и палка, и костыль, и мера глубины духовной пустоты. Будь здоров, Лу. Или не будь. Какая, в сущности, разница?».       Тишина после этого взрыва была оглушительной.       — В КОМНАТУ! — Голос Ориона, впервые за годы прорвавшийся сквозь ледяную броню, был подобен раскату грома. Не крик. Приговор.       Именно тогда было принято «Окончательное Решение по Делу Айолы». Не Азкабан (позорно), не изгнание (слишком много знает). Изоляция. Безупречная, красивая, вежливая тюрьма.       Работу делали быстро и качественно. Семейные гоблины из Гринготтса и наёмные маги, связанные вечными обетами молчания, работали сутки напролёт.       Дверь в её спальню и прилегающую гостиную исчезла. На её месте оказалась идеальная, бесшовная стена с такими же обоями, как и в коридоре. Только самый искушённый волшебник мог найти едва заметную линию. Внутри пространство было трансфигурировано. Появилась небольшая, но функциональная ванная комната с душем и туалетом. Мини-кухня с холодным шкафом. Камин, соединённый с общей системой дома, но лишённый возможности трансляции. Еду и припады доставляли через специальный люк, открывавшийся дважды в день. Бесшумно, автоматически. Окна остались, но их защитили неснимаемыми, непроницаемыми чаровальными решётками. Она могла видеть серое лондонское небо, но не могла крикнуть, выбросить записку или вылететь.       Ей оставили книги из фамильной библиотеки (цензурированные), перья, чернила, бумагу и её старую одежду. Всё, что могло развлечь благородную девицу в затворничестве. Ничего, что могло бы поддержать дух Айолы.       Сириус, тогда ещё не сбежавший, но уже кипящий, в ярости налетел на отца.— Это как Азкабан! Хуже! Она же сойдёт с ума! — Она уже сошла с ума, — холодно парировала Вальбурга, не отрываясь от вышивки герба. — Мы просто ограничили площадь заражения. Для её же блага. И для твоего, сынок. О тебе и Регулусе ещё не все мнения составлены. Регулус молчал, глядя в пол, его пальцы судорожно сжимали и разжимались. Он не посмел вступиться. Но в ту ночь он тайком просунул в щель подающего люка не дозволенную книгу по этикету, а потрёпанный томик маггловских сказок, контрабандой добытый где-то в школе.       Когда работы завершились, дом обрёл своё идеальное равновесие. Тишина. Порядок. Чистота линий. Позор был замурован, как прокажённый в средневековой стене. Теперь он не мог отравить воздух, испортить переговоры или напугать гостей.       Сириус подходил к той безупречной стене, клал на неё ладонь и чувствовал, как сквозь обои и штукатурку едва доносится вибрация. Не плач. Не крик. А что-то вроде… ритма. Стука. Как будто там, в каменном коконе, её сердце отбивало чечётку для одной-единственной аудитории — самой себя.       Он сжимал кулаки. Бунт в нём рос, питаемый этой тишиной за стеной. Он поклялся себе, что эта тюрьма — ненадолго. Если уж нельзя вытащить её наружу, он принесёт кусочек наружного мира внутрь. Пусть это будет опасно. Пусть это будет предательством всех их «святынь».       Именно тогда, глядя на эту стену, он впервые подумал о своих друзьях. О Джеймсе, Питере, Римусе и Лили. О хаосе, который они несли с собой. Этот хаос был единственным ключом, который мог подойти к такой нестандартной замóк.       Но пока что в доме царила идеальная, мёртвая тишина. Лишь изредка, в самые глухие часы, из-за стены доносился едва уловимый смех. Звук был приглушённым, но настолько живым, что от него вздрагивали даже самые суровые фамильные портреты. Это был звук праздника, который не смогли отменить. Праздника, ждущего своего часа, чтобы взорваться.