Карнавал для оборотня

      Первый месяц заточения Айола провела, изучая границы своей новой вселенной. Она стучала по стенам, искала слабые места в чарах на окнах, пробовала заговорить с портретом тети Друэллы, висевшим в её гостиной (та лишь фыркала и отворачивалась). Отчаяние было холодным и липким, как паутина в углу.       А потом она взбунтовалась. Но не так, как прежде.       Бунт должен был стать её оружием, её доспехами и её маскировкой. Она потребовала через люк краску для волос. Не ту слабую волшебную субстанцию, что лишь оттеняет цвет, а самую стойкую, маггловскую, купленную под видом «средства для чистки гобеленов». Она потребовала самую яркую рыжую краску, какую только можно найти. Цвет пламени, цвет медного гроша, цвет, которого не было и не могло быть в генеалогическом древе Блэков. И ещё одну баночку — ослепительно-белую.       Когда всё было доставлено, она устроила в ванной побоище. Зеркало запотело от пара, пол был заляпан апельсиновыми и молочными лужами. Она работала с яростной сосредоточенностью художника, пишущего манифест на собственной голове.       Когда дым рассеялся, она увидела в зеркале другую. Её некогда иссиня-черные, прямые как смоль волосы Блэков исчезли. Теперь они пылали невероятным, кричащим медным рыжим цветом — даже насыщеннее, ярче, огненнее, чем у той рыжеволосой девушки, которую она мельком видела рядом с братом. И сквозь это пламя были искусно вплетены широкие, ледяные пряди белого цвета — будто молнии или следы морозного дыхания. Ничего общего с «чистотой крови». Это был флаг анархии на её голове.       Она улыбнулась своему отражению. Теперь её лицо, ее суть, не кричало «Блэк!». Оно кричало «Я — Айола!». И это было первой победой.       Воздух в прихожей особняка Блэков был густым и неподвижным, будто его тоже заставили соблюдать дресс-код. Компания, которую Сириус втолкнул внутрь, казалась инородным телом — шумным, слишком цветным, слишком живым.       Джеймс Поттер вытирал очки, стараясь скрыть нервное возбуждение. Лили Эванс стояла рядом, прямая как шпага, её рыжие волосы — единственное дерзкое пятно в этом царстве мрака, которое она уже мысленно осуждала. Питер Петтигрю ёрзал сзади, оглядываясь на скорбные портреты. Римус Люпин — худощавый, в поношенной, но аккуратной мантии, — стоял чуть в стороне, его взгляд, полный преждевременной усталости и тихой наблюдательности, скользил по золочёным рамам, будто ища слабину в этой идеальной клетке.       Сириус, с лицом, на котором дерзость боролась с вызовом, щёлкнул пальцами у неприметной панели.— Готовьтесь. Сейчас вы увидите единственную достопримечательность этого склепа, ради которой в нём ещё стоит дышать.       Панель бесшумно отъехала, и они попали не в комнату, а в эпицентр взрыва на фабрике грез.       Сначала их ударил по носу запах — краски, старой бумаги, пряностей и чего-то электрически-сладкого. Потом — цвет. Казалось, все краски, украденные у серого лондонского неба, были потрачены здесь. Стены были испещрены фресками, где абстрактные узоры сплетались с карикатурами на чопорных аристократов. С потолка свисали машины из склеенных ложек, перьев и блестящих обёрток.       И в центре этого калейдоскопа, балансируя на спинке стула, увенчанного чайником, стояла она.       Её платье было сшито, казалось, из двадцати разных вещей: бархатные лоскуты соседствовали с блестящим трикотажем, на рукавах болтались пришитые часы с остановившимися стрелками, а на юбке были нашиты настоящие карманные зеркальца, ловившие и дробившие свет. Но главным были волосы. Они пылали невероятным, ядовито-рыжим цветом, сквозь который, как молнии, пробивались широкие пряди ослепительной белизны. Никаких намёков на чёрный цвет Блэков.       Она не посмотрела на них сразу. Она заканчивала прилаживать бумажный усы к портрету хмурого волшебника в углу.— Ещё капельку влево, Сигизмунд, и ты будешь очаровательнее, чем при жизни!       Потом, будто почувствовав их взгляды, она обернулась. Её лицо было разукрашено тонкими завитками синей и серебряной акварели, но сквозь этот карнавал проступали черты удивительной, острой красоты. И глаза. Кристально-голубые, ясные, как горные озёра. Они обвели группу — оценивающе, быстро, без страха.       — Ба! — воскликнула она, и голос её звучал как звон хрустального колокольчика. — Легион спасения от скуки! Сириус, наконец-то, ты привёл кого-то, кроме собственного отражения! Но ты, как всегда, забыл главное — инструкцию по применению гостей.       Она спрыгнула со стула, и её безумное платье зашелестело. Она подошла вплотную, нарушая все понятия о личном пространстве. — Я — Айола. А вы — моя новая палитра. Давайте посмотрим на оттенки.       Она обошла их, как художник, оценивающий холсты. — Ты, — её палец указал на Джеймса, — чистый хром. Блестишь, режешь глаз и готов зазубриться при первой же стычке. Вокруг тебя всегда гул — от идей или от простого присутствия. Шумный Металл. Джеймс фыркнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. «Шумный Металл» звучало дерзко и… точно.       Её взгляд перешёл на Лили. — А ты — патина. Тот самый благородный налёт, который появляется на меди от времени и страсти. Только у тебя она не от времени, а от сути. Ты не блестишь —ты светишься изнутри. И охраняешь то, что считаешь своим, с тихой, но абсолютной несгибаемостью. Медная Защита.       Лили, ожидавшая насмешки, слегка приоткрыла рот. Это был… комплимент. Необычный, вывернутый наизнанку, но комплимент. Она кивнула, с лёгкой улыбкой.       Питер, на которого Айола бросила беглый взгляд, съёжился. — А здесь… сусальное золото. Тоненький-тоненький слой. Красиво смотрится при свечах, но чуть надави — и проступит дешёвая основа. Хрупкая Позолота.       Питер покраснел и, кажется, перестал дышать.       И вот она оказалась перед Римусом. Он выдержал её взгляд, этот пронзительный, голубой луч, в котором не было ни жалости, ни страха. Он ждал сравнения с ржавчиной, с выцветшей тканью, с чем-то испорченным. — А ты… — она прищурилась, будто разглядывая сложный узор в полумраке. — Окись серебра. — Римус моргнул, не понимая. — Да-да. Та самая тёмная плёнка, которая покрывает настоящее серебро, когда оно на воздухе. Её все считают потускнением, порчей. А на самом деле — это его естественное состояние, его история, его диалог с миром. Её почти невозможно стереть, не повредив сам металл. И под ней… — она сделала паузу, её голос стал тише, — под ней всегда скрывается чистейший блеск. Ты — Защитная Патина.       Римус почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не боль. Нечто обратное. Это было признание. Не «бедный, испорченный», а «естественный, сложный, ценный». Она увидела не проклятие, а свойство. Его внутренний зверь, всегда настороженный при ярком свете и прямых взглядах, не зарычал. Он притих, ошеломлённый. Этот свет был не ослепляющим, а проникающим. Он не жёг — он прояснял.       Он не нашёлся, что ответить. Просто кивнул, и в его обычно печальных глазах вспыхнула крошечная искра — не улыбка, а её тихий, далёкий отсвет.       Айола откинула голову и рассмеялась.— Отлично! Компания собралась разношёрстная, а значит — не скучная! Кричер! Выкатывай самовар, который воет блюз, и находи печенье, которое жаждет свободы! Мой цирк наконец-то гастролирует!