Карнавал для оборотня

      Конфликт с Сириусом разрешился не разговором, а громом. Летом 1976 года разразилась та ссора, которую все предвидели. Сириус и его родители сошлись в битве не на жизнь, а на смерть — не о магии, а о принципах. О предательстве, о чести, о крови. Слова «Идиот!», «Позор!» и «Пожиратели!» разнеслись по дому на Гриммо-плейс громче любого заклинания. Вальбурга выжигала его имя с гобелена не в тишине, а с таким треском искр и дыма, что содрогнулись даже древнейшие портреты.       Сириус сбежал. С одним рюкзаком, в котором зияла пустота, не заполненная даже гневом — только ледяной решимостью. Он сбежал к Поттерам. И первое, что он сказал Джеймсу, войдя в уютную, пахнущую пирогом кухню, было:—  Я её оставил.       Он не спал ту ночь. Лежал на гостеприимной кровати в доме, который принял его безоговорочно, и смотрел в потолок. Он вырвался из ада, но оставил там своего заложника. Айола. Его старшая сестра, его сообщница по мелким детским бунтам, его единственный союзник в каменном мешке. Теперь она была там одна. Совсем одна. С двумя сумасшедшими, чья ярость, лишённая нового объекта, наверняка обрушилась на неё с удвоенной силой. Эта мысль жгла его изнутри сильнее, чем клеймо выжигания на дереве.       Их Совет Беззаконников собрался на следующий же день в гостиной Поттеров. Джеймс, Лили, Римус, Питер и Сириус. Воздух был густ от серьёзности, непривычной для этой компании.— Надо её вытащить, — сказал Сириус, и в его голосе не было привычной дерзости. Только сталь. — Как? — спросил Римус. Он выглядел бледнее обычного. Мысль об Айоле, запертой в ловушке, которую он не мог разделить, терзала его не меньше, чем Сириуса, но по-другому, более тихо и оттого более ядовито. — Защиты дома Блэков… мы не волшебники такого уровня.— Мы —  Мародёры, — возразил Джеймс, и в его очках вспыхнул знакомый огонёк авантюры. — Мы не ломаем защиту. Мы её обходим. Помнишь туннели в Хогсмиде? Школа — куда сложнее.— У них нет планов дома на пергаменте, — мрачно заметил Питер. — А зачем нам планы? — вдруг сказала Лили. Все посмотрели на неё. Она сидела прямо, её рыжие волосы казались ещё ярче на фоне уютной обивки дивана.        Они вспомнили про тоннель для вещей и еды, который с помощью магии переделали в проход между внешним миром и комнатой Айолы. Однако радости были преждевременны.       Проход был обнаружен и наглухо запечатан. Не просто заварен магией — пространство вокруг него было сконнегилировано, превращено в монолитную каменную толщу. Теперь это была не стена с секретом, а просто часть фундамента. Последняя нить была перерезана.       Сириус узнал об этом не сразу. Ему снилось, что он снова лезет в тот лаз, но стены смыкаются, становясь горячими и живыми, и в конце тоннеля не свет, а абсолютная, гнетущая тьма. Он проснулся в холодном поту с одним словом на устах: «Айола».       Он понял. Не логически — инстинктивно. Зная свою мать, зная её параноидальную тотальность.       Совет Беззаконников собрался в ту же ночь, в пижамах, на кухне Поттеров. Теперь всё было по-настоящему. Игры кончились.       — Они нашли лаз, — хрипло сказал Сириус, глядя на свои руки. — Я это чувствую. Она теперь в полной изоляции. Полной.       Лили обняла его за плечи. Джеймс сжал кулаки. Питер испуганно покусывал губу. Римус сидел, не двигаясь, но его лицо было белым как мел. Мысль о том, что Айола теперь одна в каменном мешке, без единой весточки, без смеха друзей… это было хуже, чем любое проклятие.       — Значит, старый план не годится, — сказал Джеймс, срываясь на шепот. — Нужно не восстановить проход. Нужно проложить новый. С нуля.       — Через главные защиты? Невозможно, — прошептал Питер.— Возможно, — возразил Римус. Его голос прозвучал непривычно твёрдо. Все взгляды обратились к нему. — Если не идти сквозь них, а пройти под ними. Или над ними. Или… минуя их.       В его словах не было магии отчаяния. Была холодная стратегия. Страх за Айолу выжел в нём всё лишнее, оставив только стальной стержень.       Именно эта необходимость подтолкнула их к финальному рывку в самом опасном их предприятии. Анимагия. Они трудились над ней уже больше года, но теперь работа закипела с фанатичной интенсивностью. Это был не школьный трюк. Это был инструмент выживания и спасения.       Ночь финальной трансформации случилась через месяц. В уединённом лесу неподалёку от усадьбы Поттеров, под охраной сложнейших стелс-чар, четверо друзей навсегда изменили свою природу. И когда большой, величественный олень, проворная крыса и ловкий, увёртливый пёс впервые обошли вокруг остолбеневшего в изумлении волка, — это был момент не триумфа, а глубокого, немого облегчения.       Сириус тряхнул своей новой чёрной шерстью, подошёл к Римусу-волку и коснулся холодным носом его морды. В жесте была не бравада, а клятва. Его новое прозвище — Бродяга — теперь обретало новый, смертельно серьёзный смысл. Он был существом, которое могло проскользнуть в самые узкие щели, замереть в тени, ждать у ворот ада сколько потребуется.       Вернувшись в человеческий облик, они уже не смеялись. Они строили планы. — Бродяга может проникнуть на территорию, обследовать периметр, — говорил Джеймс, чертя палочкой в воздухе светящиеся схемы. — Я могу создать переполох на улице, шум, грохот — что угодно, чтобы отвлечь стражу и заставить их смотреть не в ту сторону. Хвост… — он кивнул на Питера, — может проникнуть в коммуникации, вентиляцию. — А я? — спросил Римус. Его роль в этом плане была самой сложной. — Ты — наша тяжёлая артиллерия, Лунатик, — без тени улыбки сказал Сириус. — Если что-то пойдёт не так, если поднимут тревогу… волк в доме Блэков станет идеальным хаосом. Самой страшной легендой. Они забудут обо всём на свете.       Римус молча кивнул. Мысль использовать своё проклятие как оружие, как тактику устрашения, была одновременно отвратительна и гениальна. Айола оценила бы эту иронию.       План вызревал медленно, кропотливо. Сириус, как главный картограф, по памяти восстанавливал каждый камень, каждую картину. Римус изучал распорядок дня семьи и эльфов. Лили, с её блестящим умом, искала слабости в классических защитных чарах, основываясь на рассказах Сириуса об образовании его родителей.       Тем временем, в доме на Гриммо-плейс царила ледяная тишина. Айола, отрезанная от мира окончательно, сначала впала в отчаяние, а затем… будто окончательно сошла с ума. Её бунт стал тихим, внутренним, но оттого не менее яростным. Она не знала, что её брат и его друзья, ставшие и её друзьями, теперь обладали формой и целью. Она не знала, что по другую сторону стены теперь существует не просто надежда, а детальный, безумный план военного уровня.       Она знала лишь одно: они не могли её просто бросить. Потому что Сириус, каким бы он ни был, не бросал своих. А Римус… Римус смотрел на неё так, как будто она была не сквибом в заточении, а самой важной картой в колоде. Картой, которую нельзя сдать.       И она ждала. Не пассивно, а как зверь в клетке, оттачивающий когти. Её карнавал теперь был обращён внутрь, готовый взорваться наружу при первом же звоне треснувшего стекла. Она ждала своего Бродягу и его стаю.