Карнавал для оборотня

      Шестнадцать — возраст, когда границы становятся невыносимы. Сириус чувствовал их каждой клеткой: жёсткий воротник мантии, холодные взгляды портретов, бесшовная стена, отделявшая живую душу от мира. Его бунт требовал действия. Он не мог снести стену. Но мог взломать систему. План был дерзким, болезненным и идеальным: протащить в крепость одиночества живой, неконтролируемый хаос — своих друзей.       Ночью, когда мавзолей на Гриммо-плейс затихал, он с Джеймсом провёл сложную работу над подающим люком. Проход был тесным, пахнущим одиночеством и тушёной капустой. Одного за другим — Джеймса, Питера, Лили — он протащил внутрь. Последним шёл Римус, сжавшийся от клаустрофобии и необъяснимого предчувствия.       То, что случилось дальше — взрыв цвета, звука и дерзкой поэзии — стало для Римуса откровением. Но откровения длятся миг. А после начинается рутина чуда.       Римус возвращался. Сначала из вежливости и острого любопытства. Потом — потому что комната-взрыв стала единственным местом, где его собственное проклятие казалось не уродством, а всего лишь странной особенностью декора. Айола не видела в нём оборотня. Она видела Грустного Клоуна, насильно загнанного на сцену трагедии, и считала своим долгом научить его искусству фарса.       Их связь зарождалась не в романтических вздохах, а в абсурдном ученичестве.       Урок первый: смена перспективы. «Чтобы видеть мир с другой стороны, волчара!» Она заставляла его ходить на руках по заваленному подушками полу. Мир вверх ногами — с книгами на «потолке» и ворчащими портретами, стоящими на головах — казался ему честнее. Здесь смещение было нормой.       Урок второй: язык как игра. Он читал ей мрачные магические трактаты. Она тут же перевирала их в похабные частушки под аккомпанемент расстроенного укулеле. Его смех в той комнате был глубоким, животным, очищающим. Таким он не смеялся никогда.       Урок третий: защитные ритуалы. Перед полнолунием он приходил особенно сжавшимся. Она не говорила о боли. Она брала краски и рисовала ему на руках лунных зайцев — улыбающихся, нелепых. «Они её защекочут», — заявляла она. И он, рациональный Римус Люпин, верил. Эти зайцы были талисманами её безумия, и они работали.       Урок четвёртый: быть маяком, а не тенью. Она заставляла его кривляться перед зеркалом, жонглировать, быть громким и неудобным. Это был полный антипод его жизни — жизни в тени, в попытках стать невидимым. Здесь его видели. И не просто видели — приглашали на яркий свет.       Именно в этом свете Сириус и застал их. Он вошел без предупреждения и увидел не просто друзей. Он увидел, как его сестра, поправляя бумажную бабочку у Римуса на плече, замерла со смехом на губах. А в глазах Римуса — том самом тихом, вечно виноватом Римусе — горел незнакомый Сириусу огонь: тихое, но полное обладание.       Конфликт разгорелся позже, в безопасности пустого коридора.       — Что это было, Римус? — Сириус шипел, вцепившись ему в предплечье. — Объясни. Прямо сейчас.       — Мы просто разговаривали, Сириус. Она учила меня…— Не «просто»! — Сириус отрезал, и в его голосе была не только ярость, но и сбитое дыхание растерянности. — Ты понимаешь, кто она? Она моя сестра. Моя старшая сестра.       Он сделал ударение на последних словах, будто в них была вся суть. И для него она и была. Это была не просто девичья честь. Это был сломанный иерархический порядок. В их стае, в их братстве, Айола занимала место, которое не поддавалось категориям. Она была и семьей (священное), и заключённой (табу), и старшей (авторитет, пусть и скомпрометированный). Для Сириуса мысль, что его друг, его младший в неформальной иерархии брат по оружию, мог видеть в ней… женщину, объект романтического интереса — ломала внутренний кодекс. Это казалось почти инцестуозным в своей символической неправильности.       Римус почувствовал это не как оскорбление, а как странный, трепетный вызов. Да, она была старше. Всего на год, но была. В её безумии была сила, в её изоляции — неприступность. Любовь к ней (а это уже была любовь, он это понимал) была не походом за милой ровней. Это было дерзкое восхождение к одинокой, сумасшедшей вершине. В этом была своя запретная сладость.       — Она не реликвия, Сириус, — тихо, но твёрдо сказал Римус. — И не символ. Она человек. И она… освобождает меня. Разве не ты хотел её освободить?       — Не таким способом! — вырвалось у Сириуса. Он не мог сформулировать, каким «таким». Его мир трещал по швам.       Айола, узнав о ссоре, не стала кричать через стену. Она дождалась следующего визита Римуса. И, глядя ему прямо в глаза, сказала с непривычной серьёзностью: — Он боится, что ты отнимешь у него последний кусок нормальности, который у него остался в связи со мной. Братскую опеку. Право быть моим единственным рыцарем. — Она усмехнулась. — Глупо. У меня хватит сумасшествия на всех. Но ты… ты для него теперь не просто друг. Ты претендент. И это его бесит.       Римус взял её руку, разглядывая уже поблёкших нарисованных зайцев. — А я не хочу быть претендентом. Я хочу быть… сообщником.       В её глазах вспыхнуло знакомое безумное веселье. — Это даже лучше. Значит, будем сообщничать. До конца.       Они продолжили встречаться. Теперь их свидания были омрачены тяжестью тайны от Сириуса. Но это лишь уплотняло их маленькую вселенную. Она стала убежищем, где старшинство Айолы превращалось не в власть, а в право вести за собой в игру, а проклятие Римуса — в повод для новой защитной глупости. Они строили свой карнавал на костях правил, не подозревая, что война на пороге не потерпит карнавалов. Что очень скоро смех станет непозволительной роскошью, а одна из её шуток обернётся роковой ошибкой. Но пока что они были просто сообщниками — старшая сестра и младший оборотень, нашедшие в абсурде общий язык.