Карнавал для оборотня

      Тишина в их коттедже у подножия холмов была особенной — не безмолвной, а насыщенной. В ней жило эхо смеха, лязг кистей в банке с водой, шелест страниц и тихий диалог двух людей, научившихся слышать друг друга без слов. Их жизнь была гобеленом, сотканным из простых вещей: утреннего чая на террасе, где Айола рисовала карикатуры на соседей, и вечеров, когда Римус читал вслух, а её пальцы плели ему в волосы серебристые нити — уже не для маскировки, а просто для красоты.       Их близость была уже не как порывистый огонь юности, что сжигал дотла, оставляя пепел неловкости. Это было глубокое, томное пламя, которое они умели разжигать одним взглядом, прикосновением тыльной стороны ладони к щеке, долгим вечерним вздохом, когда книги уже отложены, а в камине догорают угли.       Он знал её тело, как карту местности, где он был единственным путешественником. Знал не только родинку под левой грудью или тонкий шрам на бедре, о происхождении которого она отшучивалась. Он знал, как кожа на внутренней стороне её запястья отзывается мурашками на его губы. Как глубокий, нежный массаж у шеи заставляет её стонать, расслабляя каждую зажатую войной мышцу. Как она любила, когда он целовал её колени, щиколотки — места, казалось бы, неэротичные, но для неё бывшие символом свободы, которую он когда-то помог ей обрести.       Она, в свою очередь, изучила его тишину. Поняла, что медленные, почти ленивые поцелуи вдоль линии челюсти снимают с него остатки дневного напряжения лучше любого зелья. Что ему нужно, чтобы его держали — крепко, почти до боли, когда луна была близка и тень зверя шевелилась под кожей. Её пальцы находили каждый шрам, каждый узел напряжённой ткани, не с отвращением или жалостью, а с тихим благоговением, как будто читая по ним историю его выживания. Она целовала старые следы когтей на его груди, и в её прикосновении было не прощение, а принятие — столь полное, что у него перехватывало дыхание.       Их утренние ритуалы были полны неспешной, взрослой чувственности. Просыпаясь, она тянулась к нему не сразу, а сначала наблюдала, как первые лучи солнца выхватывают серебро в его волосах, резкие линии плеч. Затем её рука скользила по его спине, ощущая под ладонью тепло и мощь, и он, ещё не открыв глаз, отвечал глухим стоном одобрения, поворачиваясь к ней. Это могло закончиться страстным, сонным занятием любовью, а могло — просто часами лежания вперемешку, кожей к коже, когда их конечности сплетались так естественно, будто и не было между ними долгих лет разлуки.       Она любила смотреть, как он бреется после, стоя перед зеркалом в одних брюках, а она, завернувшись в его простыню, сидела на краю ванны и рассказывала ему самые безумные планы на день.       Были вечера, когда желание накатывало внезапно, властно и требовательно. Застольный разговор обрывался на полуслове, если их ноги соприкасались под столом, а взгляд затягивался, становясь тёмным и тяжёлым. Тогда книги и чашки летели прочь, и всё сводилось к жажде, к поцелуям, лишённым всякой нежности, к борьбе за доминирование, которая всегда заканчивалась обоюдной капитуляцией в объятиях друг друга. Она могла прикусить его нижнюю губу, оставив крошечный след, а он — прижать её запястья к кровати, и в этом не было игры, только сырая, животная правда их потребности быть единым целым.       А потом наступали моменты после. Когда они лежали, прислушиваясь к затухающему бешеному ритму сердец, её голова на его груди, его рука, рисующая бессмысленные узоры на её плече. В этой тишине, пахнущей их кожей, сексом и полным доверием, рождались самые важные слова.       Объявление Айола сделала так, как и подобало — абсурдно и с подвохом. Она дождалась, когда Римус, вернувшись с лекции в недавно открытой маленькой школе для детей магов, будет с особой тщательностью расставлять книги по полкам — его способ медитации.— Реми, — сказала она, сидя на подоконнике и качая ногой. — У меня к тебе серьёзный философский вопрос.       — М-м? — он отвлёкся, поправляя переплёт.       — Как ты думаешь, если в доме, где живут оборотень и сквиб, внезапно появится третий, совершенно новый, не обладающий ни одной из этих особенностей человек… это будет самым гениальным розыгрышем вселенной или её финальным, беспроигрышным аргументом в пользу сойти с ума?       Римус замер. Книга осталась в его руке. Он медленно повернулся. Его взгляд, умный, проницательный, просканировал её лицо, опустился к её животу, скрытому под ярким, размалёванным красками фартуком, и снова поднялся к её глазам. В них он увидел не привычное безумие, а что-то другое — тихую, сияющую, почти испуганную уверенность. В этих лунных глазах он видел себя. — Третий… человек? — его голос сорвался на шепот. — Ну, сначала, конечно, будет очень маленький человек, — уточнила она. — Примерно с тыковку. Но с амбициями. Я уже чувствую. Он требует, чтобы я перестала есть твои идеально прожаренные тосты и захотела кричащий пудинг с шоколадом. Я считаю, это дурной знак. У него будет твой педантичный вкус и мои кулинарные запросы. Мы обречены.       Римус не засмеялся. Он сделал шаг, потом ещё один. Подошёл и опустился перед ней на колени, осторожно, как перед самым хрупким и драгоценным сокровищем. Его руки легли на её бёдра, а лоб прижался к её животу.       — Ты… уверена? — его вопрос был выдохом, полным тысяч эмоций: дикого счастья, панического страха и немой мольбы. — Две полоски, три заклинания и визит к мадам Помфри, которая сказала, что я, цитата, «неисправима даже в этом», — перечислила Айола, её пальцы запутались в его седеющих волосах. — Да, Люпин. Мы влипли.       Он поднял на неё глаза, и в них стоял ужас.       — Айола… моё проклятие… если он… если он…       — Если у нашего ребёнка вырастут пушистые уши и он будет выть на луну по вторникам, — мягко перебила она его, — то мы купим ему ошейник с шипами и он или она будет самым стильным оборотнем-подростком на районе. И научим его жонглировать. Проклятия боятся смеха и любви. А у нас этого, кажется, в избытке.       Он засмеялся сквозь слёзы, звук вышел сдавленным, счастливым и растерянным. Он потянул её к себе, и их объятия в тот момент были крепче любых заклятий, теплее любого солнца.       Сириус узнал новость ещё более экстравагантно. Он зашёл к ним как-то вечером, собираясь пожаловаться на скуку восстановительной работы в Министерстве. Айола встретила его на пороге с подносом, на котором стояли три кружки. — Выбирай, — деловым тоном сказала она. — Что выбирать? Чай как чай.— В левой — обычный чай. В средней — чай с ромом. В правой — чай с ромом и касторкой. Для настроения. Сириус поморщился. — Ты что, совсем? Рому давай. Без твоих экспериментов. — Отличный выбор! — торжествующе воскликнула Айола. — Значит, ром сегодня пьёт только Римус с тобой. Потому что вот этому, — она похлопала себя по ещё плоскому животу, — по твоей же логике, ром противопоказан. А касторку я оставила для драматического эффекта.       Сириус застыл с протянутой к кружке рукой. Его взгляд медленно пополз от её лица к её животу и обратно. Его брови поползли к волосам.— Повтори. — Ты станешь дядей, Сириус Блэк, — улыбнулась она во весь рот. — Надеюсь, крёстным ты уже себя назначил? Потому что конкурс уже открыт, и Кричер, кажется, шьёт крестильную мантию.       Сириус Блэк, переживший Азкабан, войну и потерю всего, просто рухнул на ближайший стул. Он молчал целую минуту, глядя в пространство.       — Ребёнок, — наконец выдавил он. — В тридцать девять. Вы с Римусом… вы с …       — …счастливы? Да, — закончила за него Айола, садясь рядом и беря кружку с ромом. — И здоровы. И не сошли с ума. Ну, не полностью. Мы просто… решили, что наша история слишком хороша, чтобы закончиться на нас. Ей нужен эпилог посмешнее и погромче. Сириус покачал головой, и по его лицу, такому же измождённому, поползла медленная, неподдельная улыбка. — Крёстным, значит… — пробормотал он. — Ладно. Но я буду учить его только плохому. Летать на мётлах без разрешения, превращаться в собаку, чтобы пугать почтальона, и правильно выбирать огненный виски. С Гарри мне этого не удалось. — Идеально, — кивнула Айола. — Материнству быть. Римуса предупреди, чтобы не падал в обморок от твоих педагогических методов. Позже, когда Сириус ушёл, а Римус, всё ещё находясь под впечатлением, осторожно обнимал её сзади, положив руки ей на живот, Айола смотрела в окно на темнеющие холмы.       — Боишься? — тихо спросил он.       — Ужасно, — честно призналась она. — Это же ответственность. Надо будет рисовать зайцев на двух парах лап. Но знаешь что? — она повернула голову и поцеловала мужа в уголок рта. — Это будет наша лучшая, самая долгая и самая странная шутка. И её уже никто и никогда не сотрёт.       Римус прижал её к себе, и в тишине их дома, пахнувшего красками, старыми книгами и будущим, было слышно, как два сердца бьются в унисон — неровно, горячо и полные немыслимой, завоеванной с боем надежды.