Карнавал для оборотня

      Восстановление мира шло медленно, как заживление глубоких ран. Но у Айолы Блэк на него был свой план. А точнее — План с большой буквы «П», который она, конечно же, запустила через собственную газету. «Абсурдная Правда» теперь выходила на розовой бумаге (в честь победы над тем дементором, как утверждала редактор и никто не видел в этом логики, кроме неё самой) и писала о реконструкции, политических склоках и, внезапно, о светской хронике.       Именно во время одного из интервью с новым, нервным министром магии и случилось официальное объявление.       Журналистка спрашивала: «Мисс Блэк, как вы оцениваете перспективы восстановления магического общества?»       Айола, не глядя на Римуса, который мирно пил чай в углу зала для пресс-конференций, ответила на полном серьёзе: — Прекрасно! Мы отстроим всё в стиле арт-деко с элементами карнавала. И, кстати, я выхожу замуж. За этого человека в свитере. Он пока не в курсе, но он согласится. У него аллергия на публичность, поэтому поздравления можно оставлять в виде пожертвований в фонд «Дом для оборотней».       Римус поперхнулся чаем так, что его пришлось отхаживать заклинанием. Через час заголовки «Абсурдной Правды» уже кричали на всех углах: «ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ПОХИЩАЕТ ОБОРОТНЯ ДЛЯ СВАДЬБЫ! ВСЕХ ЖДЕМ! ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ ДРЕСС-КОД: НЕЧТО НЕУДОБНОЕ И ЯРКОЕ!»       Подготовка была священным хаосом, который Айола возглавляла, как генерал наступлением. Она настаивала, чтобы свидетелем с её стороны был Кричер. Вытащить его из дома Блэков стоило ей банки лучшего полироля для серебра и обещания «вечной сцены для драматических монологов». Эльф то рыдал, то матерился, но в итоге согласился, предварительно отутюжив своё отрепье до блеска.       Римус, к вечному ужасу и тайному умилению Сириуса, попросил его быть свидетелем со своей стороны.       — Я всё ещё думаю, что это плохая идея, — бубнил Сириус, примеряя новый мундир. — Она же заставит меня танцевать чечётку под аккомпанемент её укулеле.       — Ты будешь танцевать, — просто сказал Римус, поправляя ему воротник. — И ты будешь счастлив за нас. Потому что ты мой друг. И её брат.       Местом стал не величественный зал и не министерский архив. Айола выбрала заброшенный склад в маггловском квартале.       За одну ночь с помощью армии домашних эльфов-добровольцев и тонны иллюзорных чар она превратила его в подобие осколка сказочного леса: пол зарос мягким светящимся мхом, с потолка свисали бумажные фонарики-совы, а вместо органа — хор эльфов, обученных петь задушевный блюз.       Церемонию проводила профессор Трелони. Айола настояла. «Она самая подходящая! Она верит в дурацкие предсказания не меньше меня!»       Сивилла, в состоянии перманентного транса от чести и аромата хереса, провозглашала, закатывая глаза: «Я вижу… звёзды! И луну! И… о, как символично! Объявляю вас… явлением мужем и явлением жены!»       Айола была не в белом. На ней было платье-хамелеон из волшебной ткани, которое меняло цвет от её настроения: от глубокого фиолетового во время клятв до ослепительно-радужного, когда Римус взял её за руку. На лице — тончайшая вуаль, на которой было вышито крошечными буквами: «Да/Нет/А ты угадай».       Римус явился в своём лучшем костюме. Однако Айола тайком приколола к его лацкану живую лунную лилию, которая светилась мягким, серебристым светом, отражаясь в его глазах.       Когда наступила тишина, Айола выбросила букет (он улетел в руки невесть откуда взявшейся Тонкс) и взяла в руки связку самопишущих перьев.       — Римус Джон Люпин, — начала она, и её голос, обычно такой звонкий, притих, став тёплым и очень серьёзным. — Я не обещаю быть тихой, удобной или разумной. Я обещаю быть громкой, неудобной и безумной ровно настолько, чтобы твоя жизнь никогда не знала скуки. Обещаю рисовать на обоях нашей спальни, петь похабные частушки под твои занудные лекции и учить наших будущих детей жонглировать ананасами. Обещаю быть твоим личным, персональным хаосом и солнечным зайчиком в одной упаковке. До тех пор, пока у меня не закончатся краски. И даже тогда я найму дракона, чтобы он выдувал для меня новые.       В зале всхлипнула Молли Уизли, а Сириус закашлялся, скрывая смех. Римус смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы, но он не отводил взгляд.       — Айола Блэк, — его голос был тихим, но слышным каждому, будто доносился из самой тишины. — Я не обещаю, что буду всегда понимать твои шутки. Но обещаю всегда слушать их, пока не засну. Не обещаю, что перестану беспокоиться. Но обещаю, что буду беспокоиться с тобой, а не о тебе. Обещаю быть твоей тихой пристанью, куда ты сможешь вернуться после любого, даже самого безумного шторма. И обещаю… запасаться красками. В промышленных количествах. Пока смерть не разлучит нас. И, думаю, даже она не решится с тобой связываться.       Первый поцелуй мужа и жены они запечатали под дождь из конфетти, превращавшегося в порхающих светлячков. А потом был пир. Торт в форме волка, бережно несущего в зубах пёстрый клоунский колпак. Песни. Танцы. Сириус, наконец расслабившись, отплясывал что-то невообразимое с Тонкс. Даже Кричер, упав в обморок от переизбытка чувств, был бережно уложен на подушку и накрыт салфеткой с фамильным гербом.       В самом конце вечера, когда гости разошлись, а эльфы-уборщики с тихим шёпотом начинали разбирать декорации, они остались вдвоём среди блёсток и увядающих иллюзий. Айола, скинув невероятно неудобные, но прекрасные туфли, сидела на полу, прислонившись к его коленям.       — Ну что, мистер Люпин? — прошептала она, глядя на светящуюся лилию на его груди. — Каково это — быть законным владельцем одной единицы зарегистрированного сумасшествия?       Римус, не говоря ни слова, провёл рукой по её волосам, теперь полностью чёрным, с той самой серебряной прядью. Он наклонился и поцеловал макушку её головы, затем — веко, затем — уголок рта. — Это… как будто я наконец-то перестал бояться собственного счастья, — сказал он против её кожи. — Даже если оно вечно пахнет краской, странными духами и слегка подгоревшим пирогом.       Она рассмеялась, тихим, довольным звуком, и достала из складок платья крошечную баночку с краской и тонкую кисть.— Обещала же, — напомнила она, поймав его взгляд. — Что наши дети научатся жонглировать. Надо тренироваться. Покажи ладонь.       Он послушно протянул руку, и она, с той же сосредоточенной нежностью, что и пятнадцать лет назад, вывела на его ладони не зайца, а две переплетённые буквы — Р и А — внутри сердца, нарисованного так, будто оно заливается беззвучным, счастливым смехом.       Это и была их свадьба. Не идеальная. Не правильная. Неприличная, громкая, абсурдная и до слёз, до щемящей боли в груди — настоящая. Именно такая, какой и должна была быть любовь между грустным оборотнем и сияющим сквибом, которая оказалась сильнее войны, упрямее предрассудков и мудрее всех учебников магии на свете. Они начинали как сообщники по бунту. А заканчивали — как партнёры на всю оставшуюся, такую долгую и такую весёлую жизнь.