Все мы родом из детства...

Маленькая репетиция большого Искажения. …В остывающей кузне все еще было достаточно жарко и душно. Капли пота срывались со лба Майрона в такт ударам молота; металлическое эхо металось из угла в угол дикими зигзагами. По углам кузница была обложена тенями, медленно подползающими к последнему источнику света. Привычное дело. Темная кузня, мерный стук инструмента и, конечно же, одинокий майя, которого оставили переделывать то, что не получилось у него и получилось у остальных. Тоской наваливался вечер. Майрон утер лоб не по размеру большой рабочей перчаткой и, сурово нахмурившись, посмотрел на наковальню. Вообще-то, при виде скособоченной работы ему хотелось скорее разрыдаться. Сколько еще надо молотить по этой штуке, чтобы она наконец стала ровной? Почему она похожа то на макаронину, то на глиста, но никак не желает быть тем, чем задумывается? Майрон досадливо сморщил нос и снова замахнулся, намереваясь показать упрямой железяке, кто тут под кого должен прогнуться. И — внезапно застыл с занесенным молотом, затылком почувствовав чужой сверлящий взгляд. После долгой и громкой работы тишина оглушала. Несколько глухонемых секунд он будто был облеплен облаком жужжащей мошкары, настолько силен был звон в черепной коробке. Майа стянул перчатки и, засунув пальцы в уши, активно ими потряс. — Пссст! Майрон! Да Майрон, чтоб тебя! Майа, испытывая острое чувство дежавю, запрокинул голову вверх, туда, где под самым потолком находилось маленькое окошечко, обеспечивающее вентиляцию и скудный поток света. Сейчас, впрочем, оно было надежно заткнуто. Надежно заткнуто Мелькором, который наполовину свесился внутрь кузни и злобно взирал на майа. — Наконец-то! Я тебя уже битых полчаса пытаюсь дозваться! Ты что там, оглох от собственной долбежки?! — Мелькор?! Ты как туда залез?! — Да какая разница, как я сюда залез? — сдавленно просипел вала.- Дверь открой, говорю. На лице его отображалось истинное страдание. — Ты что там… застрял? — Да не застрял я, мне рама оконная под ребра упирается! Больно, зараза! .. О Эру, Майрон, да шевелись уже! Майрон, бросившийся отпирать дверь, услышал, как юный вала глухо приземлился по ту сторону деревянной стены — судя по звуку, с грацией мешка картошки. Сердце Майрона часто забилось в предчувствии очередной авантюры. Дверные петли скрипнули и вала, оттеснив с дороги Майрона, ввалился в кузню, мигом заполняя пространство аурой самоуверенности, опасности, приключений и маячащего в отдалении наказания от старших. — Ну не стой столбом, помоги мне! Майа опомнился и, деря кожу ладоней грубой мешковиной, торопливо помог Мелькору затащить внутрь тюки с чем-то громыхающим, тяжелым и, кажется, не очень целым. Едва последний мешок оказался за порогом, Мелькор захлопнул дверь и, накинув щеколду, облегченно привалился к ней спиной. — Я — гений. Но, ооох, как же я устал! Вид у него был опрятнее, чем в прошлый раз, хоть и ненамного. Будто валу сперва силком пытались отмыть и причесать, а потом — ловили, скачущего по оврагам, для завершения процесса. Майрон сильно подозревал, что так оно и было. Он не видел Мелькора больше недели с той памятной встречи, но зато не переставал о нем думать. Пожалуй, даже утомительно много думать. В основном майя терзался вопросом, желает ли он увидеть этого сумасброда снова и, если да, то какими неприятными последствиями это будет чревато. Одного раза было более чем достаточно чтобы понять — с Мелькором спокойной жизни не бывает. С одной стороны, Майрон — совершенно точно! — собирался держаться подальше от эпицентра урагана. С другой — отчаянно желал, чтобы его, хохочущего, закрутила и увлекла к сумасшедшим авантюрам эта бесбашенная и странно привлекательная нечесаная стихия. Майа отчаянно метался между двумя противоположными стремлениями, так что, в конце концов, они вытеснили из головы даже мрачные мысли о собственной никчемности. Вечные придирки Эонвэ больше не достигали цели: Майрон, блуждающий в хаосе своих мыслей, их попросту не слышал. Собственно, в эти дни он вообще мало что слышал и мало что замечал, став даже еще более неловким, чем обычно. Кроме того, его жутко смущали воспоминания о том поцелуе. Он торопливо положил их в дальний ящик сознания, заперев — тут он еще не определился — то ли подобно сияющей драгоценности, то ли подобно некой смутной опасности. Несколько раз за день он этот ящик осторожно приоткрывал, тут же захлопывая обратно и непредсказуемо для окружающих заливаясь краской. Вид всклокоченного и запыхавшегося Мелькора временно утвердил майа в мысли о том, что он все же рад его видеть. Более того, просто ужасно рад. Вместе с радостью пришла, разумеется, и тревога. — Мелькор, тебе же сюда нельзя! Если тебя увидят, нам обоим… — Если меня увидят, то только по твоей вине! — раздраженно отозвался вала. — Ты глух, как пень! Тебе что, молотком по ушам настучали? Я битый час сверкал задницей на всю округу, торча в окне этого сарая. Так что, поверь, все, кто пожелал меня увидеть, уже это сделали! Его слова Майрона немного успокоили. Прикинув, с какой скоростью полчаса превратились в час и приняв во внимание, что никакие толпы разгневанных валар не ломятся в их убежище, Майрон сделал вывод, что Мелькор, во-первых, не чужд драматическим преувеличениям, а, во-вторых, провисел на подоконнике от силы минут пять. Кроме того, майя быстро смекнул, что на слово „нельзя“ вала вообще реагирует как-то слишком бурно и на будущее решил его при Мелькоре не употреблять. — Я думаю, все уже ужинать пошли, — смущенно пробормотал Майрон. — Вряд ли тебя кто-то заметил. — Надеюсь, — хмыкнул Мелькор, отворачиваясь. — Иначе вся затея коту под хвост. Зря я, что ли, все это добро на своем горбу сюда волок? Давай, помогай. У меня тут изобретение эпохи. Мелькор, расставив пыльные коленки, присел на корточки перед угловатым мешком и принялся охапками выгребать его содержимое. Содержимое звенело и громыхало, принимая на полу кузни весьма однозначный вид металлолома. К металлолому прилагались останки чего-то деревянного, выглядящие не менее безнадежно. Однако при виде всего этого великолепия глаза Мелькора почти зримо засветились гордостью и самодовольством. Так что Майрон решил оставить свои замечания при себе и молча принялся помогать, на всякий случай придав лицу такое же восторженное выражение. При этом он украдкой вглядывался в черты юного вала, которые поочередно, резкими алыми штрихами, выхватывал близкий огонь. Вот быстро кривится в усмешке выразительный рот. Вот ловит ясный блик четкая линия скулы. Вот являет себя на свет Эру желтеющий синяк под глазом. — Оооой, — выдохнул Майрон.- Еще болит? — Чего? — не понял Мелькор, вскинув чернеющие под вихрами волос глаза. — Ну, синяк. Что тебе… вала Тулкас тогда поставил. Мелькор мигом ощерился: — Спасибо, я и сам помню, кто мне какой синяк поставил. Подробный учет веду, с записями, чтобы потом каждому отвешивать сколько надо. Майрон потупился и засопел над мешком. — Да не болит, не болит, — сжалился Мелькор. — Сердобольный какой, ты смотри. Он, в некотором роде, даже приносит практическую пользу — глаза родственничкам мозолит. Я десять дней провел под домашним арестом и все это время увлеченно наблюдал, как плавно перетекает темно-фиолетовый в нежно-желтый. И, — Мелькор мстительно улыбнулся, — как морщатся ханжеские рожи некоторых при виде этих занимательных изменений. — Значит, тебя не сильно наказали? — обрадовался Майрон. — Десять дней под домашним арестом — это ты называешь „не сильно наказали“?! Да я чуть не помер! — воскликнул Мелькор и тут же опасливо оглянулся. Последнее слово отправилось гулять по кузне, бессчетно отражаясь от каждого металлического предмета. С минуту они сидели не шевелясь и почти не дыша, каждый миг опасаясь, что кто-нибудь вломится внутрь. Выждав еще немного, Мелькор придвинулся почти вплотную к быстро покрасневшему Майрону и продолжил возмущенным шепотом: — Каждый день притаскивали арфу и у меня под окном репетиции устраивали! Я только не понял, это они из желания поддержать или из лютой ненависти. Каждый проклятый день! Я не знал, куда себя деть! Пробовал окна подушками закладывать, но так все равно слышно. Чуть развоплотиться уже не попытался! У Йаванны такое зубодробительное колоратурное сопрано, что стаканы лопаются. А Ауле себе точно пару раз по ушам молотом съездил — прям как ты. Он, кажется, даже в ноты не пытается попадать — лишь бы погромче было. Майрон прыснул, даже не обидевшись. Он представил, как Мелькор, мечущийся подобно тигру в клетке в затемненной подушками комнате, крушит все, что попадается под руку и с проклятиями зажимает руками уши, в то время как под окном, чинно рассевшись в кружочек, занимаются музыкальными экзерсисами остальные валар. — Йаванна постоянно поет о кроликах, — продолжал жаловаться Мелькор, очевидно, найдя наконец подходящего слушателя, — о бабочках, собачках, цветочках и кресс-салате. У нее не мозги, а клумба, там вообще все в одну кучу понамешано. Манвэ поет о вечном мире и гармонии отвратительным писклявым дискантом. Клянусь папашей, от девчонки не отличить. У Тулкаса диапазон в три ноты — ровно по числу извилин — зато вставляет он их везде, чаще всего вообще не в кассу. Варда строит из себя примадонну и пытается всеми руководить, то есть делать так, чтобы никто не мешал ей петь бесконечное соло. Намо — тот просто мычит на одной ноте. И, знаешь, это как раз достает больше всего! Будто его включили и забыли выключить, а он все гудит и гудит, гудит и гудит. Аррррхххх… Мелькор, заскрежетал зубами и скрючил пальцы, будто пытаясь придушить невидимого Намо. — Ты себе и близко представить не можешь, как они меня довели за эти бесконечные, мучительные, отвратительные, бесконечные десять дней! «Он дважды сказал „бесконечные“» — сочувственно подумал Майрон, глядя на искаженное ненавистью лицо Мелькора, мыслями перенесшегося обратно во времена своего заключения. — И что ты сделал? Мелькор сразу как-то поутих и коротко буркнул: — Спер арфу. — А. Деревянные останки, перемотанные струнами, наконец были идентифицированы. Приглядевшись, Майрон понял, что остов бывшей арфы оброс тонкими металлическими нитями и непонятными коробочками. — Значит, ты им в отместку арфу поломал? — Я тебе кто, Тулкас, что ли? — как-то доброжелательно возмутился вала. — Это было бы слишком просто, без огонька. И совершенно не оригинально. Металлическая рухлядь на полу тем временем приобрела более упорядоченный вид. Теперь она была разложена по двум кучкам. Большую часть той, что покрупнее, занимал то ли дуршлаг, то ли сито. Из второй торчала пара стеклянных сфер с тонкими металлическими проволоками внутри. Такие же проволоки, но потолще, соединяли кучи между собой. Последнюю пару Мелькор прикрутил к изуродованной арфе, любовно огладив ее по сколотому боку. — Так что месть моя будет изощреннее. Сейчас все подключим и сам услышишь. — А мне-то за что ты мстить собрался?! — А ты должен во всем помогать! Ты же мой майа! Теперь прикрути вот этот провод к той штуке поменьше. Майрон снова залился краской. "Мой майа" — это прозвучало очень… приятно. Хотя когда это он успел официально стать майа Мелькора? Да, он согласился, но речь ведь шла даже не о ближайшем десятилетии… Похоже, Мелькор воспринимал все буквально. То, что терпением он так же не отличается, Майрон уже заметил. Но это словосочетание — "мой майа"… Майрон сразу как-то растекся, на душе потеплело, а в животе запорхали бабочки. Какую-то очень глубокую и тонкую струнку задел в нем недавно сломавшийся и от того немного хрипловатый голос Мелькора. Интересно, так и должно происходить, когда вала выбирает тебя своим майа? Имеет ли значение, какой это вала? И у каждого ли майя должно так мучительно и приятно защемить сердце? … — Майрон, прием! Я сказал, прикрути провод к педали! Майрон вздрогнул, возвращаясь в реальность. — К чему прикрутить? — К той штуке. Я назвал ее педалью искажения. Искажает волны звукового сигнала и выдает их через динамик. — Педалью Искажения? .. — Ага, педалью искажения. Давай, шевелись, ту хрень к этой хрени, раз-два. „Эта хрень“, извлеченная из мешков в последнюю очередь, выглядела куда более опрятной, чем все остальное. Мелькор осторожно поставил гладкий серебристый ящик, нутро которого сияло из ровных прорезей голубоватым светом, на пол. — Это… ты тоже спер? — мигом догадался Майрон. — Нет-нет, — торопливо ответил Мелькор, отходя на шаг и благоговейно любуясь на таинственное устройство. — Одолжил. Вот это точно лучше потом вернуть. А то мне потом так прилетит, что десятидневный концерт этих идиотов радостью покажется. — А что это? — Это… Нууу, типа лампочки, в общем. — Лампочки? — Угу. Светит. Хорошо так светит. Но валяется пока без дела, я и позаимствовал. — То есть спер, — машинально поправил Майрон, проникаясь мелькоровским настроением и зачарованно любуясь на таинственную „лампочку“. — Да какая, к Эру, разница, — Мелькор решительно прикрутил проволоку к агрегату и сверкнул глазами. - Ну, вроде все! Готов к испытанию? — Нет, — честно отозвался майа. — Совсем-совсем не готов. И, — добавил он себе под нос, — мне кажется, это твоя штука тоже не готова. — Ой, да брось. Мы пойдем полным опасностей, но достойным путем доблестных первооткрывателей и экспериментаторов. — Это-то меня и пугает…- Майрон снизу вверх глянул на Мелькора, который скрестил руки на груди, выпрямил спину и вовсю сверкал очами, очевидно уже видя перед собой открывшиеся смелым неведомые горизонты. — Мелькооор… Эта… лампочка… она ведь очень мощная, да? — Еще бы! Была бы слабой, я б и не взял. — Нам недавно что-то рассказывали про напряжение… только я слушал плохо. Какое тебе нужно… это… напряжение на входе? — Че? — Мелькор, спущенный с небес на землю, уставился на майа. — Ну, оно вроде должно совпадать… Кажется… — Майрон отчаянно рылся в том, что осело в памяти за последние несколько дней в результате учебного процесса, но находил там все того же Мелькора. — Что с чем должно совпадать? — вала явно начинал раздражаться из-за того, что подготовка к эксперименту затягивалась. Мыслить Майрону это отнюдь не помогало. — Что-то… с чем-то там должно совпадать, — пробормотал вконец смущенный Майрон. — Ты что тут, самый умный, что ли? — вала, впрочем, явно призадумался, что-то наконец прикидывая в уме. — Ладно, вот раз ты самый умный, то сам давай и разбирайся с этим напряжением. Пока ты тут только меня напрягаешь. — Мелькор, я не умею, правда… — Ты мой майа, должен же быть от тебя какой-то прок! Давай, только быстро! Майрон несколько опасливо подступил к страшному устройству. Свет под серебристым корпусом плавал и переливался — как показалось майа, вполне себе угрожающе. Майрон обреченно повернулся к Мелькору: — Тут есть что-нибудь, чтобы им управлять? — Была там какая-то ручка сзади… Мелькор уселся на пятую точку и стал хмуро рисовать пальцем узоры на грязном полу, явно бойкотируя новое скучное занятие. Майрон вздохнул и, отыскав ручку, несколько минут гипнотизировал ее взглядом. Что же там было, про напряжение? — Ты там спишь или вычисляешь, эй? — Я думаю! — в отчаянии вскричал Майрон, понимая, что думать ему из-за отсутствия мыслей, в общем-то, нечего. В конце концов, боясь испытывать терпение своего новоиспеченного вала дальше, он тихонечко прикрутил ручку почти до нуля. Свечение агрегата в ответ на это действие заметно ослабло. — Все. Я сделал. Кажется. Мелькор мгновенно вскочил на ноги и схватил бывший музыкальный инструмент. — Отлично! Сейчас я им такой концерт устрою, что их посдувает! А ты… давай, спрячься лучше за что-нибудь прочное. Майрон не преминул воспользоваться советом, юркнув за наковальню. Мелькор медленно и торжественно наступил ногой на кнопку педали „искажения“, отчего все склянки на ней вспыхнули угрожающим алым светом. Раздался трескучий, неровный гул, не предвещающий ничего хорошего. Вала занес руку над струнами и зло улыбнулся. — Ну, братцы-сестрицы, держитесь, за что можете! Мелькор рванул струны. Раздался оглушительный взрыв. Майрон сжался за наковальней, обещая себе никогда, никогда, никогда больше не связываться с Мелькором. Потом — никогда, никогда, никогда не подписываться на любую авантюру, начинающуюся со слов „ой, да брось“. Потом — проверять все его „гениальные идеи“ на прочность исключительно в боевых доспехах и на большом расстоянии. Когда клубы черного дыма немного рассеялись, майа высунул нос из своего укрытия. Увидев учиненный разгром, он начал всерьез волноваться за здоровье вала и облегченно вздохнул, услышав хриплый и абсолютно счастливый смех. Мелькор вскочил с пола — весь в саже и копоти — и подлетел к Майрону, хватая его за плечи. — Ты это слышал? Ты это ВИДЕЛ?! Каааак жахнуло, а?! Обалденно! Просто ге-ни-аль-но! Правда, это не совсем то, что я хотел… Но вышло даже еще лучше! — А… да… здорово, — выдавил Майрон, сдавленный неожиданно сильными пальцами. — А то! — вала снова рассмеялся. — Динамик разлетелся в крошку! Супер! Ну-ка, помоги мне собрать запасной, сейчас я быстренько все спаяю и еще раз жахнем! — Чтоооо? — Майрон в ужасе вытаращил глаза. — Ты хочешь еще раз тут все подорвать?! Мелькор, да ты нас чуть не развоплотил! В крыше дыра! И теперь сюда СОВЕРШЕННО ТОЧНО мчатся все твои родственники и половина майар! И они — очень, очень злые! Мелькор слегка поумерил свой пыл. — Хм… Ладно, ты прав. Он повернулся, задумчиво рыская глазами по месту взрыва. Майрон перевел дух. — Ты прав, это значит, что у нас осталась всего одна попытка, — серьезно кивнул Мелькор, снова склоняясь над своими проклятыми устройствами. — Надо сделать все так, как я изначально задумал. Майрон мысленно простонал, беззвучно молясь Эру о том, чтобы у Мелькора ничего не получилось. Как назло, запасные части быстро заменили уничтоженных предшественников. — Главное, что генератор не пострадал, — довольно сообщил вала, стоящий в круге проводов и железок. — Я предвидел что-то подобное и взял с собой все необходимое. Вот только на арфе всего шесть струн осталось. Ну и ладно, и этого хватит. — Он предвидел нечто подобное, — с тихим стоном, так, чтобы Мелькор не слышал, пробормотал Майрон, и, волоча ноги, поплелся за наковальню. Мелькор выпрямился в полный рост, расправив плечи и криво улыбаясь. Майрон понимал, чего он ждет. Вернее, кого. И явиться они не замедлили. Все, что оставалось от изрешеченной взрывом стены, рухнуло под напором валарских кулаков — Майрон подумал, что начинает привыкать к такому способу появления мелькоровских братьев и сестер — и взорам их предстала впечатляющая толпа. Первая шеренга состояла целиком из валар, чьи лица не предвещали нарушителям спокойствия ничего хорошего. Вала Тулкас разве что не исходил жаром от гнева, вала Ауле настолько плотно свел рыжие брови, что они образовали одну сплошную галочку. Лица обеих валиэ — очевидно, Варды и Йаванны — удивительным образом совместили выражения крайнего гнева и запредельного возмущения в одной невероятной гримасе. Из остальных валар Майрон узнал только Манвэ, который в совершенно несвойственной ему манере приоткрыл рот и вытаращил глаза. За валар в полном молчании стояла толпа майар. Десятки глаз, недобро поблескивающих в вечерних сумерках, вперились в ухмыляющегося Мелькора. Майрон ощутил что-то глубоко неправильное в этой немой сцене. Поразмыслив секунду, он понял, что этим „чем-то“ был он сам. Тогда майя вылез из своего убежища и в полном молчании встал рядом с Мелькором. Тяжесть доброй половины хмурых взглядов почти физическим грузом легла на его плечи. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Майрон постарался переместить вес на обе ноги, чтобы скрыть противную дрожь в коленках. Очень хотелось развернуться и убежать, но майя заставил себя распрямить плечи и так же нагло, как Мелькор, улыбнуться тихо загудевшей толпе. Вышло, правда, как-то жалко. Неожиданно на затылок легла теплая ладонь, ласково потрепав рыжеватые волосы. Майрон удивленно глянул вверх. Мелькор смотрел на него так ясно и открыто, как никогда раньше. На секунду его улыбка смягчилась и, прежде чем снова оскалиться в сторону зрителей, он подмигнул майа. — Итак! — торжественно обратился Мелькор к толпе потенциальных линчевателей, переводя ее в разряд ожидающей публики. — Я невероятно счастлив видеть здесь сегодня столько новых лиц! Спасибо, правда, спасибо, я бесконечно благодарен, что вы потратили свое бесценное время и пришли на этот концерт. По толпе побежал растерянный шепоток, а Мелькор, входя в роль, хорошо поставленным голосом продолжал: — Сегодня я исполню вам заглавную композицию с нового альбома, названного в честь моего нового великолепного изобретения — педали искажения. Хочу поблагодарить всех моих горячо любимых, — голос Мелькора дрогнул от умиления, — бесконечно дорогих братьев и сестер, без которых я бы никогда… никогда… — тут вала шмыгнул носом и быстро утерся грязным рукавом, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, — Простите, ради Эру… Никогда бы ее не закончил! Лица всех без исключения валар угрожающе потемнели. Потемнел даже светлоликий Манвэ. — Впрочем, хватит слов! Пусть музыка скажет все за меня. Дамы и господа! Композиция „Искажение“! Майрон, врубай! И Майрон врубил. Кроны деревьев качнулись, хотя ветра не было. Все цветы в округе заметно подвяли. Подвяли и лица „слушателей“, когда над поляной разнеслись рычащие, ревущие, рвущие барабанные перепонки звуки, в которых слегшие на землю валар с ужасом узнали мешанину из собственных партий, коими они по тайному сговору терзали Мелькора весь срок его домашнего ареста. Менее стойкие майар валялись на земле, зажимая уши, те, кто оказался в задних рядах — улепетывали со всей возможной скоростью. Все силы Майрона уходили на то, чтобы не присоединиться ни к первым, ни к последним. Он взглянул на Мелькора. В глазах его бушевало пламя разрушительного восторга, черные волосы развивались, подхваченные ураганом звуковых волн. Вала победоносно хохотал, хотя смеха его слышно не было. И в этот момент он был прекрасен. Неожиданно все прекратилось. „Генератор“ издал короткий протестующий звук и потух. Мелькор с Майроном обменялись встревоженными взглядами. — Мелькор! Мне кажется, его выключил Эру! — Чего?! Я нихера не слышу! — Мне кажется, его выключил Эру!! — Что?!! Да ладно, пофиг! Что важнее — мне кажется, его выключил Эру!! — Чего?!!! Говори громче, я ничего не слышу!! Мелькор бессильно всплеснул руками, потом привлек к себе майя и заорал ему прямо на ухо: — Майрон!!! Деру!!! Нас сейчас будут рвать на кусочки, это ты понял?!!!! И он выразительно ткнул пальцем в толпу бубнящих, шатающихся, но неуклонно поднимающихся на ноги валар и майар. ЭТО Майрон понял. Дальнейшее майа помнил смутно. Он помнил, как они с Мелькором мчались в полной тишине от беззвучно разевающей рты толпы. Помнил, как крепко Мелькор стискивал его руку в своей, не давая отстать. Помнил, как улицы сменились подлеском, а потом густой чащей, где преследователи наконец потеряли их и они перешли на усталый шаг. Помнил, как Мелькор продолжал держать его ладонь. Хотя мог бы уже и не держать.