ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ ПРИМОРСКА

Иван стоял у главного входа в университет, привалившись плечом к холодной каменной колонне. На нем была всё та же косуха, насквозь пропитанная запахом сырости. Он пришел один. Хенк и Зуев уже были внутри — они знали, что в такие моменты Кису лучше не трогать. Когда он «залипал» на цель, он становился непредсказуемым.

Киса не сводил глаз с дороги. Он не признался бы даже самому себе, что торчит здесь на холоде только ради того, чтобы увидеть, сломалась ли московская куколка после вчерашнего.

«Если не приедет — значит, пустышка. Значит, зря вчера время тратил», — крутилось в голове.

Он нервно щелкал зажигалкой, пряча огонек от ветра. Наконец, к обочине плавно причалил знакомый черный BMW. Иван выпрямился, словно натянутая струна. Окурок полетел в лужу.

Соня вышла из машины медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Сегодня она была в длинном черном пальто с поднятым воротником, который почти скрывал её лицо. Она выглядела бледной, даже прозрачной на фоне серого гранитного здания. Она не бежала, не пряталась за телефон — она шла прямо к дверям.

Киса дождался, пока она поравняется с ним, и молча шагнул вперед, преграждая путь. Соня резко остановилась, и её плечи мелко дрогнули.

— Не сбежала, значит? — голос Ивана на холодном воздухе прозвучал хрипло. — Я уже думал, ты сейчас где-нибудь на Сапсане чай пьешь, подальше от нашего климата.

Соня подняла на него глаза. В них не было вчерашней паники — только глубокая, выматывающая усталость и тихая решимость. Она выглядела как человек, который принял неизбежное.

— Ты вчера сказал, что будешь смотреть, — тихо произнесла она, и её голос почти утонул в шуме проезжающих машин. — Смотри. Я здесь.

Иван на секунду потерял дар речи. Он ожидал слез, просьб оставить её в покое или высокомерного «уйди с дороги». Но эта её покорность пополам с вызовом ударила его сильнее, чем если бы она дала ему пощечину.

Он окинул её быстрым взглядом: тонкие пальцы судорожно сжимали ремешок сумки, губы обветрились. Без своей «гвардии» за спиной Киса выглядел еще опаснее — сейчас это был не вожак стаи, а одинокий хищник, который нашел что-то, чего раньше никогда не видел.

— Смелая, значит? — он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до минимума.— Ладно, Раевская. Посмотрим, насколько тебя хватит.

Он не стал язвить дальше. Развернувшись, он просто толкнул тяжелую дверь университета, придерживая её плечом.

— Проходи, — бросил он, не глядя на неё. — Сегодня я твой личный конвой. Чтобы никто не вздумал испортить мне зрелище.

Он шел впереди, не оборачиваясь, но кожей чувствовал, как она идет следом, стараясь попадать в ритм его шагов. В этом пустом коридоре, они были только вдвоем, и Киса впервые за долгое время почувствовал, что ему не скучно.

Когда они вошли, «гвардия» уже сидела на своем законном месте — левая сторона, последний ряд.

Хенк, увидев Кису в компании Сони, медленно поднял брови, а Зуев перестал стучать по клавишам.

— Опа, конвой прибыл, — негромко бросил Хенк, переглядываясь с остальными.

Киса проигнорировал их. Он остановился в проходе и кивнул Соне на ту самую пред-предпоследнюю парту на правой стороне.

— Садись, — бросил он. — И смотри не в тетрадь, а на меня. Чтобы я видел, когда ты решишь в обморок упасть от местной атмосферы.

Соня молча прошла к своему месту. Она сняла пальто, оставшись в тонком темно-сером кашемировом свитере, который подчеркивал её бледность. Села. Достала планшет. Её руки всё еще заметно подрагивали, но она держала спину ровно.

Киса не пошел к своим. Он сел на ряд выше Сони, прямо за её спиной, хотя его банда ждала его на противоположной стороне.

— Ты чего там застрял, Киса? — окликнул его Хенк. — Мне отсюда обзор лучше, — отрезал Иван, не оборачиваясь.

Лекция тянулась бесконечно. Профессор что-то монотонно рассказывал о гражданском праве, но в аудитории висело напряжение. Киса сидел прямо за Соней. Он видел каждое её движение: как она поправляет выбившуюся прядь волос, как судорожно сжимает стилус, как вздрагивает, когда кто-то громко хлопает дверью.

В какой-то момент он наклонился вперед, почти касаясь подбородком её плеча.

— Эй, Москва, — шепнул он ей в самое ухо. — Ты хоть слово записала? Или только думаешь, как отсюда живой выбраться?

Соня замерла. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Запах табака и холодного ветра снова окутал её, разбивая остатки самообладания.

— Я всё записываю, — так же тихо ответила она, не оборачиваясь. — Врешь, — усмехнулся Киса. Он протянул руку и бесцеремонно накрыл её ладонь своей. Его рука была горячей, с грубой кожей и мелкими шрамами на костяшках. — У тебя пульс такой, что парта дрожит.

Соня затаила дыхание. Это прикосновение было как удар током. В Москве её касались только вежливо, на светских приемах или свиданиях в дорогих ресторанах. А здесь... это было властно, грубо и пугающе искренне.

Соня медленно повернула голову. Её лицо было совсем рядом с его — на расстоянии одного неосторожного вдоха. Вблизи его глаза казались не просто серыми, а цвета ноябрьского неба над заливом: холодные, мятежные и пустые.

— Дрожит не парта, Иван. Дрожат твои надежды на то, что я тебя испугаюсь, — чеканя каждое слово, произнесла она.

Она не отдернула руку. Напротив, она медленно развернула свою ладонь под его ладонью и крепко, почти до боли, сжала его пальцы своими тонкими, холодными пальцами. Киса даже замер от такой наглости.

— Ты думаешь, что если ты громко хлопаешь дверью и хамишь, то ты здесь главный? — продолжала она, понизив голос до опасного шепота. — Ты просто скучающий мальчик, который ищет жертву, чтобы не смотреть в зеркало. А я не жертва. И твой дешевый прессинг на меня не действует.

Киса прищурился. Его лицо стало жестким, скулы заострились. Он почувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с каким-то диким, неправильным восхищением. Эта девчонка, которая пахла как самый дорогой бутик Москвы, только что вскрыла его как консервную банку.

— Мальчик? — прошипел он, подаваясь еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты хоть представляешь, что этот «мальчик» может с тобой сделать прямо здесь? В этом городе, Раевская, за такие слова ломают. — Ну так ломай, — Соня смотрела прямо в его зрачки, не мигая. — Или тебе нужно разрешение от твоей банды на последнем ряду?

Киса на секунду задохнулся от её дерзости. Он видел, как на её шее бьется жилка, видел, что ей страшно до тошноты, но она не отступала. Она хамила ему так изысканно, что это било больнее любого кулака.

На левой стороне аудитории Хенк и Зуев переглянулись. Они не слышали слов, но видели позу Кисы — он был похож на натянутую тетиву, готовую лопнуть.

— Ты сейчас заберешь свои слова обратно, — тихо, с угрозой произнес Иван, и его пальцы непроизвольно сжались на её кисти. — Нет, — отрезала Соня. — И убери руку. От тебя пахнет дешевым табаком и отчаянием. Это портит мой день.

Киса резко отпрянул, будто его ударили током. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Он привык, что мир прогибается под его агрессию, но эта фарфоровая кукла из Москвы только что выставила его дураком.

Он не ответил. Он просто встал, с грохотом отодвинув стул, и, не дожидаясь конца лекции, направился к выходу, бросив на ходу своей банде:

— Уходим. Здесь слишком душно от пафоса.

Хенк и остальные побросали вещи и пошли за ним. Соня осталась сидеть одна на правой стороне, чувствуя, как по её спине стекает холодный пот, а рука, которую он сжимал, всё еще горит огнем.

Она победила в этом раунде, но знала — Иван Кислов не из тех, кто прощает такие пощечины. На улице был ноябрь, и война только началась.