Часть 24
Артем Волков был мастером психологического садизма: он не оставлял следов на теле, он методично выжигал разум. Его подарки всегда были упакованы в дорогую бумагу, пахли селективным парфюмом, но внутри скрывалась гниль
В первый же понедельник Соня нашла в своем шкафчике коробочку. Внутри лежала её любимая жемчужная брошь, которую она потеряла в ту страшную ночь в Москве. Жемчужины были раздавлены в крошку, а металлическая игла была изогнута так, что напоминала рыболовный крючок. К ней прилагалась записка:
«Вещи помнят всё, Сонь. Даже то, что ты пытаешься смыть питерским дождем»
На её парте Соня нашла флешку. Когда она вставила её в ноутбук, надеясь на лекцию, она услышала только тяжелое, прерывистое дыхание и звук капающей воды. Это был звук из ванной комнаты её московской квартиры, где она пряталась от Артема, запершись на замок. Запись длилась десять минут — ровно столько, сколько он тогда ломился к ней в дверь.
Каждый раз, когда Соня заходила в аудиторию к первой паре, воздух там уже был отравлен. На её пред-предпоследней парте справа, прямо по центру, стояла высокая стеклянная ваза с огромными, вызывающе белыми лилиями. Они казались восковыми, неестественно идеальными, а их тяжелый, приторно-сладкий аромат заполнял всё пространство, вытесняя запах мела и пыли. Как только она переступала порог, её тело реагировало мгновенно. Слизистую носа начинало нещадно жечь. Соня судорожно сжимала сумку, пытаясь дышать через рот, но пыльца лилий, казалось, уже осела на её коже. Глаза краснели и начинали слезиться, превращая мир в размытое пятно. Соня сидела, низко опустив голову, стараясь не привлекать внимания, но её дыхание становилось всё более шумным и свистящим. На скулах и шее проступали розовые пятна. Горло отекало изнутри, создавая ощущение, что она глотает битое стекло.
Артем сидел на два ряда ниже, прямо перед ней. Он никогда не приносил цветы сам. Он нанимал курьеров или подкупал техперсонал, чтобы цветы «ждали её».
В середине лекции Артем медленно оборачивался. Его лицо выражало притворную заботу, от которой Соню тошнило больше, чем от аллергии.
— Сонь, ты какая-то... пятнистая, — громко, так, чтобы слышали соседи, шептал он. — Опять твоя психосоматика? Ты так реагируешь на внимание? — Убери их, Артем... — хрипела Соня, прижимая к лицу платок, пропитанный лекарством, которое уже перестало помогать. — Что ты, это же лилии сорта «Касабланка». Ты же их так любила в Москве, помнишь? Я просто хотел украсить твое серое утро.Киса, сидевший на левой стороне в компании Кристины, наблюдал за этим через мутную пелену своего кайфа. Он видел, как Соня задыхается, видел её слезящиеся глаза. Он не понимал про аллергию — он думал, что она плачет из-за цветов от «бывшего».
— Глянь, Тина, — выкрикивал Киса на всю аудиторию, скрывая собственную боль за злобой. — Раевской уже букеты носят ведрами! Москва своих не забывает, да, Соня? Скоро и «Майбах» к крыльцу подадут, весь в цветочках!Для Сони эти лилии были осязаемым присутствием Артема в её легких. Она знала, что все видят её слабость. Она чувствовала себя жалкой, когда не могла сдержать кашель или когда у неё начинал опухать нос. Она не могла просто выбросить цветы. Если она это делала, на следующий день их становилось в два раза больше. Артем словно говорил ей: «Я могу заставить тебя задохнуться прямо здесь, при всех, и никто не поймет, что я тебя убиваю. Они будут думать, что я просто влюблен». Сладкий запах лилий смешивался в её сознании с запахом дорогого парфюма Артема. Теперь этот аромат вызывал у неё непроизвольный рвотный рефлекс.
