Крылья бабочки

Бесит один поц. Капец как. Зовут Артём, и он по совместительству является не только моим одногруппником, но и самым «золотым мальчиком» в городе. Вот, вы когда смотрели фильмы про «золотую молодежь», где они как неадекватные ведут себя, пьют и хамят, у вас не возникало чувства, что как-то все преувеличенно? Нет? У меня возникало. Ну не может же быть так, чтобы взрослый парень, или девушка, могли себя вести так противно. Смотря на такое, а мне иногда приходилось, ибо есть в нашем семействе одна мелкая зараза, коей исполнилось этим летом тринадцать, а значит подъехал период розовых соплей, Калленов, богатых мальчиков с челкой до пупа и аурой «посмотри какой я загадочный». В общем. Каждое воскресение к нам в тихое семейное гнездо из мамы и папы и меня, приходит почти никем не любимая племянница, и дабы ее хоть чем-то занять, ей включают телек, где эта особа пялит такой бред, что меня каждый раз тянет блевать. И вот в очередное воскресение ты думаешь: ну хуже этого уже не будет. Но нет, в сериале под слащавым названием «Розовая любовь», где богатый поц и бедная девушка, происходит еще большее надругательство нам моей психикой. К чему я это. В нашей группе появился именно такой. Артём Грей. Бог красоты. Бог уверенности и мечта каждой. Имя "Пидорас", по моему скромному мнению, я считаю ему больше идет. Но меня, к сожалению, его родители не спросили, как сына назвать. Зря. Артём и раньше учился в моем вузе. Хер знает, что он там забыл, ведь это среднестатистический вуз среднестатистического города. По сплетням его так предки наказывают. Не суть. Так вот, на третьем курсе он перевелся из одной группы в мою. Специальность у нас одинаковая, вопросов ноль. Хотя у меня есть парочка. Ну во-первых: захуя? Все его «друзья», что просто используют пацана остались там. Телки, которых он меняет как перчатки тоже. Смысла я не вижу ему переходить. Вопрос второй: почему посередине года? То есть ладно если в начале семестра. Любого. Но сейчас на календаре ноябрь, почти декабрь. Какая тут логика? Или он свои мозги прокурил? Пропил? Проколол? Чем там эта скотина еще занимается!? Бесит! Думаю, наверное, это странно, злится на человека, который по факту тебе ничего не сделал. Ха, как бы не так! Я… в него влюбился. Еще на первом курсе, пока не знал о нем всего этого дерьма, увидел, как он читает речь про «первый раз в первый класс», и понял, что он мне нужен. Наверное, я один заметил, как у него на самом деле руки дрожали тогда? Думал волнуется, мило как-то. А теперь думаю, а не под кайфом ли он пришел!? На физре, когда наши группы были вместе и учились играть в волейбол, я видел, как он прыгает, как уверенно ведет мяч. Его поза, осанка, ловкость. Меня все поразило. Конечно, я пытался разлюбить. Пытался так, что ночью мог глаз не сомкнуть, потому что вместо спасительной темноты видел, как его губы тянутся к моим. Видел, как мы обнимаемся. А я же романтик. Мое личное проклятие. Нет бы быть как все: реалистом. Нет. Я может в большую и светлую верю. И чтоб до гроба. И знаете, когда что-то происходит, мы бы друг на друга посмотрели и убедились, что пока он жив, то все хорошо. И бешусь я от того, что не могу видеть, как он себя убивает. Ну нет у него нормальных друзей! Нет нормальных развлечений кроме алкашки и курева в кальяной. Хотя может ему и не надо? Со злости ломаю карандаш, что все это время держал в руках. Класс, теперь писать нечем. Я, между прочим, классический студент! Знакомьтесь: Алексей Романович Зайцев. Фамилию забудьте, пожалуйста. Мне за нее стыдно. Так вот. Пенал я не ношу. Тетради? Ну если нашелся листок в портфеле, то уже радость. Это если конечно я сам портфель решил взять. Учителя, конечно, ругали. Но за три курса я их научил, что писать ничего не буду, ибо память у меня феноменальная. Даже наказание какое-то, честное слово. Мама говорит это я в прадедушку, что на войне приходилось запоминать море информации, а не записывать. Он был шпионом. Запись равно доказательство. Доказательство равно смерть. Он выжил. Так что мне не требуется ни заучивать, ни записывать. Достаточно слушать. Посему друзей у меня не так много, ибо со мной элементарно скучно сидеть на парах. В вузы же идут потрындеть… Если честно друг всего один. Сашка из другого вуза, через дорогу. На повара учится, говорит, что хочет в Европу уехать и там готовить русскую кухню. Вот за это я уважаю! Какие планы! Мне так сложно. Уверенность не мой конек. Да и по факту после вышки меня ждет завод. Не задумывались ли вы, почему племянница каждое воскресение у нас тусуется? Батя так долг отрабатывает. Та хата, где мы живем, нам обошлась за наличку. За наличку моего дяди. Очень противный человек. Его и моего отца, моя бабушка постоянно сравнивала, из-за чего у них соперничество с самого детства идет. В общем это такой акт унижения для отца. Эдак, смотри, ты уже двадцать лет мне должен. Кроме племянницы еще есть другая обязанность, уже более материальная. Папа мой по профессии слесарь. Но по факту строитель. Дома загородные строит. Вот его дядя и заставил пахать. Конечно, в моменте моим предкам показалось равноценной платой за трехкомнатную хату отдать свое воскресение и построить дачу для дяди, но теперь иногда жалеют. Просто, как оказалось, дачу нужно полностью строить за свой счет и использовать только свой труд. Да, отдать деньгами вышло бы больше раза в три, но черт… Мама с папой до сих пор материалы покупают и два дня в неделю ездят пахать там. Бесит! Карандаш ломается уже во втором месте, а ведь он был единственный. Может проще свались с пары? Хотя у меня принцип такой: не пропускать ни одной пары (кроме последней). Ибо еще я ни встречал, чтобы хоть один студент записывал каждое слово, так что прочитать записи одногруппников бессмысленно. Нужно присутствовать, чтобы потом сдать. Но карандаш мне нужен по другой причине. Сегодня контрольная по проф предмету. Важная, между прочим. Ну для кого-то, наверное, точно. Так что писать нужно. - Слышала? Артём три дня назад в жесткую аварию попал. Говорят, в реанимации был, почти в фарш. На последнем слове меня почти выворачивает от ужаса. КАКАЯ АВАРИЯ!!? Почему я об этом ничего не знаю? Сердце предательски сжимается от боли за любимого и родного, и пусть он меня даже не знает. Я-то его знаю! Перед глазами все плывет и желание послать свои принципы - не прогуливать - летят к чертям. Резко поднимаюсь со стула, сразу руками проверяю наличие карты, ключей и телефона в карманах. Все самое главное на месте, значит остальное можно оставить тут. Делаю пару шагов к выходу. Сердце падает в желудок, когда до меня доносятся обрывки фраз: - Еще слышала, что с ним был этот... как его ... Кирилл! Я этого Кирилла ненавижу! Чтобы он помер на месте в эту же секунду! Кирилл – это тот, кто Артёма на всю мутную херь подбивает. На спор могут с третьего этажа пригнуть, но вот Кирилл почему-то в последний момент не прыгает. Сволочь такая. Он над моим Артёмом может прилюдно «в шутку» издеваться. Унижать. Все смеются. Артём тоже. Но глаза грустные у него. Я готов убивать! - И знаешь, что странно? - Что? - У Кирилла ни одной царапинки. Конечно, ни одной! Он Артёма по-любому переехал! Как это у сукиного сына ни одного синяка, а Артёма в реанимацию утащили!? На ватных ногах разворачиваюсь к сплетницам и пугаю их до ужаса своим взглядом. Смотрю на них, как хуманизация строчки «Она познала ужас самой смерти». И это так! А что, если Артём там умирает? - Вы знаете куда его повезли? – свой голос я почти не слышу, в горле ком, в голове животная ярость, в груди смертельная тоска. Девушки тоже не расслышали и потому пришлось повторять. После чего одна быстро достает телефон и спешит показать мне на карте клинику. Читаю снизу адрес. Вылетаю из вуза. На такси денег нет. Ни одной копейки. По правде говоря, и на обеды тоже, но предки об этом не знают. Все свои карманные я откладываю на то, чтобы «выкупить» свободу бати. Так что приходиться ждать автобуса. Нервничаю так сильно, что не замечаю, как по лицу бьет мелкий противный дождь. Хочу встать под козырек, но понимаю, что на этой остановке он не предусмотрен. Да и от остановки тут только знак. Теплее кутаюсь в свой шарф. Мы же дофига пафосные, шапки не носим. Пока жду решаю отвлечься и начинаю разглядывать поколотый асфальт, что сейчас покрыт кашей из грязи и окурков. Смотреть перехотелось. Да и смотря на потухшие сигареты вспоминаю Артёма. Ну вот зачем ты куришь? А что будет если я приеду и меня не впустят? Меня и не впускают. Вся дорога до клиники в жопу кота, серьезно! Я ждал гребанный автобус минут двадцать. Столько же ехал, чтобы что!? Меня развернули домой? На регистратуре ожидаемо меня послали. Только вежливо. Ведь по факту я ему никто и значит не имею право даже знать, что с ним. СУКА! Затирать, про то, что мы лучшие друзья не вышло, как так медсестра оказалась не их тупых и посоветовала уточнить это у родных, которые уж точно мне доверяют. Ха! Да они обо мне ни сном ни духом... Бешеный от бессилия выхожу на улицу и со всей силы ору. Смотрят на меня как на умалишенного, но мне плевать. У меня же буквально душа страдает. На остановку иду не столько злой, сколько до жути напуганный. Мне страшно за него. Страшно, что он не выберется. Мы с ним одного хрупкого телосложения. Не гребанные качки с обложки. Он когда с третьего прыгал, две ноги сломал, так Кирилл над ним месяц издевался, что тот на инвалидной коляске. А сейчас что? Да он же как сказали: в фарш! Понимаю, что от волнения упаду в обморок, поэтому резко сажусь на мокрый асфальт. Плохо мне так, что хочется выблевать все органы и желательно умереть. Ну вот за что мне это? Почему я такой? Кажется никто даже не обращает на меня внимания. А ведь вчера так же шел дождь. Родной, ты тоже под дождем лежал и не мог пошевелится? Хочется рыдать, но еще нельзя. Я как-то давал себе обещание, что буду плакать только от счастья. Так что приходится поднимать свою задницу и топать на остановку. Домой еду в тихой истерике, со стороны выгляжу, наверное, как алкаш, но по факту вся моя душа сейчас вопит от боли. Как ты, родной? Как твои дела? Ты можешь кушать сам? В туалет хочешь? Не знаю зачем снова и снова разговариваю с ним мысленно. Больно адски, но почему-то становится легче от вымышленного диалога, в котором он впервые мне отвечает… Я и раньше пытался с ним говорить, но он просто игнорировал. Смотрел только долго. Минуту, наверное, а потом тяжело вздыхал и уходил. Без смешков, без язв, просто грустный уходил. Может он знал о моей влюбленности? Может ему было просто меня жалко? Но вот кому реально меня жалко, так это маме, что при виде меня дар речи потеряла. Приказала иди в душ и после на кухню, отогревать будет. Мамка моя знает про влюбленность. Она с папой почему-то нормально отреагировала на эту инфу. Без скандалов всяких, просто приняли. Хотя речь я готовил год. Как-то не хотел скрывать от них. Да и что скрывать? Мечтал, что познакомлю Артёма с ними и мы будем сидеть за ужином с мамиными любимыми лимонными баранками и болтать ни о чем. Смеяться... Ага. Конечно. - Рассказывай. Мама у меня человек замечательный. По-настоящему ценит тебя и любит. Может я поэтому такой бесхребетный? Поэтому и не нравлюсь ему? - Ну все, хватит себя жрать. Выкладывай. Ирина Валерьевна протягивает мне чай с моим любимым зефиром. Меня прорывает. С набитым ртом рассказываю ей всю историю параллельно пытаюсь не подавиться слезами. Делаю вид, что не плачу. Леша. Двадцать три годика. Хочется уже просто выгореть по нему. Чтобы не теребил мою душу. Но кажется это у нас семейное. Еще никто в нашем роду не разводился. Любили до гроба. И я так хочу. С Артёмом. Мама слушает мой рассказ внимательно, даже слишком. А потом взгляд ее становится что-то на подобии: «сказать, не сказать?». Вижу, как она нервничает. - Мам... Очень тяжелый вздох. У нас обоих. - Я по новостям это видела. – почти шепотом выговаривает она. У меня зефир комом в горле встал. Дыхание остановилось, сердце замерло. - Покажи. Просить дважды не пришлось. С виной в глазах, что все-таки сказала, она достает из кармана халата телефон и ищет в интернете тот самый отрывок. Для меня эти минуты становятся вечными. Теперь хотя бы понятно откуда эти девчушки об этом узнали. Ну точно. Он же, блять, на ахуенном гелеке ездит. Журналисты такую аварию не пропустят. Мама включает видео и с начала шла реклама. Такая бесящая, что-то про новые хлопья для детей. В задницу их себе засуньте! Только после вижу репортаж. Артём. Машине не справилась с управлением и вылетела на встречку, где только чудом никого не было. Но из-за огромной скорости и лежачего полицейского она переворачивается в воздухе и падает крышей на асфальт. Через секунду взрыв. Мое сердце совершало все кульбиты, как и машина. А когда я увидел огонь, то и вовсе перед глазами все почернело. Дрожащими руками беру чай, чтобы отпить, но тряска такая сильная, что жидкость, что покоилась на дне стакана просто льется во все стороны. - Ну все хватит. - НЕТ! Я рычу, кружка летит на пол, а руками хватаю телефон и продолжаю смотреть. Он не вылез. Никто не подошел. Репортаж заканчивается, что какие-то очевидцы все же вызвали скорую и пожарку, побоявшись подойти. Так же сообщили о семидесяти процентах ожогах на его теле. Он обгорел. Артём. Мой мальчик. Новости заканчиваются и начинаются мои рыдания. Кажется, я еще не все выплакал, пока рассказывал маме о нем. Съезжаю на пол. Перед глазами только слезы и туман. Голова раскалывается адски. Я кричу, голос почти срывается, когда мама в слезах умоляет меня выпить валерьянку. Из-за истерики зубы стучат о стакан, и мама вынуждена помогать мне отпить хоть глоток. Проглатываю не на сильно удачном моменте, когда перед глазами снова стоит горящая машина. Из-за этого новый приступ слез превращается в кашель. Мама куда-то убегает, а я все сильнее сжимаюсь на полу и хватаюсь за волосы. Хочется просто умереть. Иногда действительно лучше не знать. Как ты там? Родной... От душевной боли хочется отвлечься, потому переключаюсь на боль физическую и царапаю себе солнечное сплетение, откуда и идет вся эта агония. Но чьи-то сильные руки резко и твердо хватают меня, прижимают к себе. - Ну все, все, успокаивайся. Папин голос настолько ласковый, что мне невольно становится хуже. К Артёму сейчас так никто не подошел. Отец теплый, несмотря на то что только с улицы. Шатается в обе стороны, чтобы меня успокоить, а я все не могу. Сопли, слюни, слезы – все смешалось и марает его футболку, но отцу без разницы. Такие истерики случаются редко. Точнее до того, как я влюбился – никогда. После – раз в полгода. Просто моя любовь имеет очень активную задницу, что жаждет приключений. Прошлой весной Артём рассказывал в коридоре как «любимый папочка» сводил его в сафари парк, где на него напала пантера. Показывал свои израненные запястья, шею и живот. Все им тогда восхищались. А Кирилл впервые не шутил, мне даже показалось, что он готов заплакать. А потом до меня дошло. Это ложь. Не было никакого сафари. Артём режется. Папа меня тогда три часа успокаивал и утверждал, что не помрет моя любовь, что мальчик сильный, справится. - Тише-е… Мама уже сама выпила стакан валерьянки, отцу даже предложила. Он отказался. Лишь меня по голове гладит и что-то шепчет. - Выпей. Уже в приказном тоне, а не ласковом требует отец. Пью. Как понимаю позже, это было снотворное.