Последнее лето, или как Ричи Тозиер перестал шутить

Жара в Дерри в тот август висела не просто атмосферным явлением, а почти физическим персонажем — тяжёлым, ленивым, победившим. Она пахла не предгрозовой зловещей духотой, а чем-то иным: горячим асфальтом, изнывающим от солнца, пылью с гравийных дорог за городом, сладковатым запахом перезрелой малины в палисадниках. Пахла нормальностью, которую они все вместе выстрадали той страшной ценой, ценой, до сих пор аукавшейся по ночам внезапно вспыхивающими паническими атаками и привычкой оглядываться назад. Не на дорогу, а вглубь собственных страхов. Но сейчас, в эти последние летние дни, эта цена казалась хоть сколько-нибудь оправданной. Потому что Оно ушло. Остались шрамы — и внешние, как у Бена, которые были не видны за футболкой, но они были, и внутренние, невидимые, но прочные, как стальные обручи на сердцах. Осталось знание, понятное без слов, взгляда, полунамёка. И оставалось семеро. Семеро, для которых слово «друзья» было уже слишком мелким, невмещающим. Братья и сестра? Тоже не то. Они были чем-то вроде единого, распавшегося на части, но всё ещё связанного незримыми нервными окончаниями организма. Ричи Тозиер лежал на спине на своей кровати, уставившись в потолок, где до последней недели висел постер The Clash, оставивший после себя бледный, почти неприличный на фоне выцветших обоев прямоугольник. Комната, его детская крепость, его убежище, где он оттачивал перед зеркалом в шкафу пародии на учителей и дикторов, превратилась в транзитную зону. По углу — стопка коробок с кассетами, тщательно переписанными с радио. У стены — свёрнутый коврик, на котором он делал зарядку, когда решал, что пора «взять себя в руки». На столе, на самом видном месте, — конверт. Не толстый, не тяжёлый, но его вес чувствовался на более глубоком уровне, чем просто физически. Внутри — билет. Бангор — Бостон — Лос-Анджелес. Отлёт завтра, в шесть ноль-ноль. Автобус до Бангора в пять утра. Лос-Анджелес. Город, который в его воображении был выкрашен в цвета киноплёнки и неоновых вывесок. Солнце, которое светит не из милости, а по расписанию. Океан, который смывает не кровь и детские кошмары, а просто соль и городской налёт. Школа радиовещания. Его голос, льющийся из динамиков не в захолустном Дерри, где его знали как «того самого Тозиера, у которого отец запивает», а на просторах целого штата. Мечта. Выстраданная, выцарапанная из тьмы собственными ногтями, подпитанная смехом друзей, который был для него и наградой, и кислородом. Так почему же сейчас, за день до её осуществления, у него во рту стоял вкус медной монеты, а в груди поселилась тупая, ноющая пустота, хуже любого страха перед клоуном? Он встал, подошёл к окну. Его отражение в тёмном стекле было размытым призраком. Чёрные волосы, обычно взъерошенные и падающие на лоб, сегодня были неестественно приглажены — мама настояла, «чтобы в последний день выглядел по-человечески». Тёмные, почти чёрные глаза, всегда с играющим огоньком в готовности к шутке или язвительному комментарию, сейчас смотрели пусто. В них не было ни насмешки, ни обычной для него дерзкой искры. Была тихая, холодная паника. Та, что не кричит, а точит изнутри. И у этой паники было конкретное имя и фамилия. Эдвард Каспбрак... или просто Эдди. Её источник был разлит в тысячах воспоминаний, которые сейчас, в предотъездной лихорадке, всплывали с пугающей чёткостью. Вот он, маленький Эдди, бледный как полотно, трясётся от страха в библиотеке, но не бежит. Вот он, стиснув зубы, жмёт на свой дурацкий ингалятор, и кислота шипит на лице Бродяги. Вот он прошлым летом на Квазере: вынырнув из воды, он откидывает голову, и каштановые, тёмные от влаги волосы летят назад, а на залитом солнцем лице — чистая, ничем не омрачённая радость. Вот он весело смеётся, когда он забивает гол мимо растопыренного, хохотавшего Бена. И глаза. Карие. Обычно тревожные, скачущие, но в тот момент — спокойные, широко открытые, с золотистыми бликами. А если свет падал под углом, из глубины, словно со дна лесного озера, проступал тот самый сбивающий с толку, зелёный отсвет. Ричи мог, под предлогом очередной глупой шутки, поворачиваться и двигаться так, чтобы ловить этот отблеск, как ловят солнечного зайчика. Это было его маленькое, тайное сокровище. А ещё была мысль, от которой стыла кровь и сжимался желудок в тугой, болезненный комок. Завтра он сядет в этот проклятый автобус. Потом в самолёт. И между ним и Эдди лягут тысячи миль континента, другой часовой пояс, другая жизнь, новые люди. Эдди поедет в свой Бостон, поступит на фармацевта — «логичное продолжение», как он с горькой иронией сам говорил. Встретит там какую-нибудь девушку, спокойную, заботливую, которая будет напоминать ему… нет, не мать, но тот шаблон, который в него вбили. Женится. И всё, что Ричи носил в себе все эти годы — этот клубок из восхищения, нежности, дикого желания и щемящей боли — так и останется глупой, нелепой, никому не нужной тайной. Пятном на подкладке его души, которое он будет таскать с собой до конца дней. Либо сейчас, либо никогда. Фраза застучала в висках навязчиво, неотступно, сливаясь с тиканьем будильника на тумбочке. Девиз труса, который собрался с духом в последний момент. Он всегда был трусом. Трусом, который прятался за громким смехом, за похабными шутками, за маской клоуна, чтобы никто не увидел, как ему на самом деле страшно и одиноко. Но сегодня… сегодня эта маска должна была упасть. Или он сломается, пытаясь её сдернуть. Он резко, почти срываясь, потянулся к стулу, на котором была накинута его любимая, поношенная рубашка. Не ту, что мама приготовила «на дорогу». Надел её, не застёгивая. Ключи от дома лежали в блюдце, как всегда. Он схватил их, не оглядываясь на злополучный конверт на столе. Сердце колотилось где-то в горле, сухо, громко, отдаваясь глухими ударами в ушах. Велосипед, старый, знакомый, был единственным транспортом, который он мог вынести сейчас. Машина — слишком официально, слишком окончательно. Он выкатил его из гаража и, почти не чувствуя педалей под ногами, понёсся по знакомым улицам. Дерри в этот час был пуст и прекрасен в своём убожестве. Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные фасады в медовые, тёплые тона, делая даже покосившиеся заборы и треснутый асфальт чем-то ностальгически-милым. Он проезжал мимо библиотеки, мимо их старой школы, мимо поворота на Нейболт-стрит — и каждый раз в груди что то ёкало, сжималось. Дом Каспбраков на своей улице выглядел осиротевшим и уставшим. Лужайка, которую когда-то Соня Каспбрак стригла с маниакальной точностью, теперь заросла, превратившись в лоскутное одеяло из зелёной и уже жухлой травы. Жёлтая ставка «Для продажи» покосилась, будто и ей было всё равно. Ричи замер у калитки, внезапно осознав всю грандиозную, абсурдную идиотичность своего предприятия. Ладони вспотели, обхватывая руль. Что он скажет? Как начнёт? «Привет. как дела? Я завтра уезжаю. Кстати, я в тебя влюблён до потери пульса. Ну прощай»? Его передёрнуло от внутренней дрожи. Но отступать было поздно. Ноги, будто сами по себе, понесли его по выложенной плиткой дорожке к крыльцу. Он толкнул велосипед в палисадник, к старой сирени, и поднялся на три знакомые ступеньки. Сердце теперь колотилось так, что он слышал его стук в тишине. Он поднял руку и постучал. Стук получился каким-то жалким, неуверенным, не «тозировским». Изнутри послышались шаги. Не быстрые, не резкие, а устало-размеренные, шлёпающие босиком по голому полу. Дверь открылась. Эдди стоял на пороге. Он был в простых, выцветших спортивных штанах и серой, когда-то белой, футболке, запачканной в нескольких местах чем-то тёмным — грязью или, может быть, краской. В руке он сжимал папку с какими-то бумагами. Он выглядел измотанным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Но увидев Ричи, его лицо, будто на автомате, озарила привычная, чуть озадаченная, но тёплая улыбка. И глаза. Карие. Усталые. И всё равно — самые знакомые, самые родные глаза на свете. — Ричи? — голос его был хрипловатым, простуженным или от усталости. Он прочистил горло. — Ты чего? Договорились ведь, что завтра же все собираемся у автовокзала в пять... — Мне нужно поговорить с тобой, — перебил Ричи. Собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких привычных интонаций, ни капли «Мусорного Рта». — Не завтра. Сейчас. Без всех. Только с тобой. Улыбка сползла с лица Эдди, растворилась, оставив после себя лишь напряжённое внимание. Взгляд его стал острым, изучающим, каким он бывал, когда что-то щёлкало в его голове, и он мгновенно анализировал ситуацию на предмет угрозы. Он молча отступил вглубь прихожей, жестом приглашая войти. — Входи. Только извини, тут… бардак. Разбираю последние мамины вещи на чердаке. Нашёл какие-то старые счета, бумаги… Кошмар, — он говорил быстро, нервно, как бы заполняя неловкую паузу. Ричи переступил порог. Дом действительно был похож на призрака, на большую, выпотрошенную раковину. Мебель в гостиной была накрыта простынями, отчего комната напоминала лазарет или морг. В углу высилась пирамида из картонных коробок, заклеенная скотчем. Воздух был спёртым, пахло нафталином, пылью веков и пустотой — той особенной пустотой, которая остаётся, когда из пространства уходит не просто человек, а его энергия, его одержимость, его воля. Ричи стоял посреди гостиной, чувствуя себя незваным, чужеродным телом в этой строгой, вымершей вселенной Сони Каспбрак, которая, казалось, даже после смерти не выпускала когти из стен. — Что случилось? — Эдди отложил папку на покрытый простынёй комод, скрестил руки на груди. Классическая защитная поза. — Ты странно выглядишь. Как будто… не знаю. Снова увидел что-то. Что-то… оттуда. — Хуже, — хрипло выдохнул Ричи. Энергия, что гнала его сюда, начала иссякать, оставляя после себя ватную слабость в ногах и липкий пот на спине. Он не мог стоять на месте. Он зашагал по комнате, от простыни-дивана к простыне-креслу, его взгляд скользил по призрачным очертаниям мебели. — Я… я не поеду, Эдди. Тишина повисла не просто паузой, а физической субстанцией. Она вобрала в себя пылинки, кружащие в луче закатного солнца, и заставила их замереть. — Что? — Эдди прочистил горло снова, его голос стал ещё тоньше, надтреснутым. — Что значит «не поедешь»? У тебя же билет. Контракт. Твоя школа, чёрт возьми! Ты же годами… ты же трещал об этом, как сорока! Лос-Анджелес, диджейская будка, девчонки в бикини… — Я ЗНАЮ, ЧТО У МЕНЯ! — взорвался Ричи, резко оборачиваясь к нему лицом. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. — Я знаю лучше всех на свете! Я ждал этого, я мечтал, я выцарапывал себе эту возможность когтями и зубами из всей этой… этой дерьмовой жизни! Я… — он сдавил виски пальцами, пытаясь вдавить обратно нахлынувшие волны паники и отчаяния. — Я не могу этого хотеть. Не так. Не с этим… чёртовым грузом. Эдди сделал осторожный, нерешительный шаг вперёд. Как подходят к раненому, опасному зверю. Глаза его сузились, в них читалось беспокойство, но уже не просто дружеское — что-то глубже, почти инстинктивное. — С каким грузом? Ричи, ты меня пугаешь. Говори нормально, а не загадками. Ты заболел? — Его рука непроизвольно потянулась вперёд, будто он хотел проверить лоб, но замерла в полуметре. Вот он. Момент. Край обрыва. Бездна под ногами. Ричи посмотрел прямо на него, в эти карие, сейчас такие ясные и полные неподдельной тревоги глаза. И выпустил свои чувства наружу, которого так долго держал в заточении. — Я влюблён в тебя. — Слова выпали из него тяжело и глухо, как камни, брошенные в глубокий, бездонный колодец. Звук их был уродливым, чужим. — Не так, как в друга. Не так, как в брата, Бога ради. А так… как парень влюбляется в девушку. Только ты — не девушка. Ты — Эдди. И это сводит меня с ума уже… кажется, с того самого дня, когда ты, зелёный от страха, рассказал мне, что в твоём ингаляторе дистиллированная вода, и ты это знал. Ты знал и всё равно притворялся. Потому что так было легче выжить. Я понял тогда… что ты не слабый. Ты самый хитрый и самый храбрый из нас. И самый одинокий. И с тех пор… с тех пор я просто потерял себя. Он выпалил это всё на одном выдохе, срывшимся, надтреснутым голосом, и когда закончил, в комнате воцарилась тишина. Но не та, что была раньше. Это была тишина после взрыва. Глухая, звонкая, давящая на барабанные перепонки. Эдди не двигался. Он застыл, как статуя. Всё его лицо стало вдруг абсолютно бесстрастным, маской из воска. Только глаза. О, Боже, глаза. В них бушевала, металась, сходила с ума целая буря. Растерянность, шок, полное непонимание, паника — всё смешалось и пронеслось в них вихрем, сменяя друг друга с такой скоростью, что Ричи едва успевал улавливать. — Это… — Эдди наконец пошевелил губами. Звук был шёпотом, едва слышным. — Это шутка. — Он сказал это не как вопрос, а как констатацию. Как приговор. — Плохая. Отвратительная. Последняя шутка «Мусорного Рта» перед отъездом. Ты же всегда… был таким. Ты столько похабных шуток отпускал, что… — Я шутил, потому что БОЯЛСЯ! — голос Ричи сорвался на крик, полный такой неистовой, животной боли, что Эдди от неожиданности вздрогнул и отступил на шаг. — Потому что если бы я хоть раз замолчал, если бы перестал кривляться хотя бы на минуту, все бы УВИДЕЛИ! Увидели бы, как я на тебя смотрю! Как мне хочется не похлопать тебя по плечу, не толкнуть, а… а вот так. Он закрыл расстояние между ними в два долгих, решительных шага. Руки его, будто помимо воли, потянулись вперёд и схватили Эдди за плечи. Не для того чтобы трясти, а чтобы держаться, чтобы ощутить под пальцами реальность, чтобы не рухнуть на колени от слабости. — Я не могу так, Каспбрак, — прошептал он, и теперь их лица были так близко, что дыхание смешалось. Дыхание Ричи — горячее, прерывистое. Дыхание Эдди — лёгкое, почти остановившееся. — Я не могу сесть в тот проклятый автобус, зная, что везу это с собой через всю страну. Что я струсил и ничего не сказал. Это трусость хуже любой перед Генри Бауэрсом. Ты имеешь право знать. Имеешь право… оттолкнуть меня. Вышвырнуть отсюда. Назвать уродом, извращенцем, что угодно. Но ты должен услышать правду. Хоть раз в жизни вокруг тебя должна звучать правда, а не ложь твоей матери. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, наконец вырвались наружу. Горячие, солёные, постыдные. Они текли по его щекам, капали на футболку, и он даже не пытался их смахнуть. Пусть видит. Пусть видит этот беспорядок, эту некрасивую, «нетозиеровскую» правду. Эдди всё так же смотрел на него, и вдруг маска на его лице дала глубокую, страшную трещину. Не слёзы, нет. В его глазах появилось что-то помимо шока. Что-то глубокое. Сострадание? Нет, не совсем. Узнавание. Да, именно узнавание. Глубокое, болезненное понимание чего-то, о чём он, возможно, сам боялся даже подумать. — Всё это время? — снова спросил он, и теперь это был чистый, детский шёпот. — Да. С седьмого класса, наверное. Может, и раньше. — И прошлым летом, когда мы…? — Особенно тогда, — Ричи кашлянул, пытаясь прочистить сжатое горло. — Когда я думал, что мы все умрём в этих проклятых стоках. Единственное, о чём я жалел, — что не сказал тебе этого раньше. Что я мог умереть, а ты так и не узнал бы, что для меня… что ты для меня… Эдди закрыл глаза. Длинные, тёмные ресницы отбросили на его бледные, почти прозрачные щёки тени. Он дышал неровно, прерывисто, но это не был тот самый, ненавистный свист вымышленной астмы. Это была внутренняя борьба. Сильнейшая буря, бушующая под тонкой кожей. Ричи чувствовал, как под его ладонями напряжены мышцы плеч Эдди, дрожат мелкой дрожью. — Я не знаю, кто я, — прошептал Эдди, не открывая глаз. Голос его был полон такой потерянности, что у Ричи сердце сжалось в комок. — Всю жизнь… мне говорили, кто я. Слабый. Больной. Нуждающийся в заботе, в контроле, в лекарствах. А потом вы… вы все показали мне, что я могу быть сильным. Что я могу драться. А теперь ты… ты говоришь мне это. И я… я не знаю, что тебе ответить. И что я вообще должен чувствовать. Мама говорила, что это грех. Что такие люди… больные. По-другому. Идут в ад. — Твоя мама, — Ричи заговорил мягко, но с той неумолимостью, с какой вода точит камень. Он отпустил одно плечо и медленно, осторожно, большим пальцем стёр слёзу, скатившуюся по щеке Эдди. — Твоя мама боялась всего на свете. Жизни, смерти, любви, свободы. И она пыталась заразить этим страхом тебя, как вирусом. Но ты победил, Эдди. Ты выжил. Ты победил не ЕГО, в конце концов. Ты победил ЕЁ. Внутри себя. Теперь ты можешь быть кем захочешь. И чувствовать что захочешь. Не то, что положено. А то, что есть. Эдди открыл глаза. В них теперь не было бури. Была чистая, почти детская беспомощность и недоумение. — А что я хочу? — спросил он, как будто у самого себя, глядя куда-то внутрь, в пустоту перед собой. — Это, — Ричи прошептал, и его губы дрогнули в попытке улыбнуться, — ты можешь выяснить только сам. Я не могу тебе этого сказать. Я могу только… показать. Если ты позволишь. И он, наконец, сделал то, о чём мечтал, кажется, всегда. Он медленно, давая тому каждую долю секунды на отпор, на отшатывание, на крик, наклонился. И прикоснулся губами не прямо ко рту, а к уголку его губ. Легко. Мимоходом. Почти невесомо. Как перо. Эдди вздрогнул всем телом, но не отпрянул. Не оттолкнул. Он просто замер. Его губы под прикосновением Ричи были сухими, слегка потрескавшимися. Ричи отстранился на сантиметр, смотря ему прямо в глаза, ища там ответа. Разрешения. Или окончательного, бесповоротного запрета. Ответа не последовало. Не сразу. Было только это молчание, эта тишина, и этот взгляд, в котором последние остатки страха и дикое, запретное, никогда прежде не допускаемое любопытство вели свою последнюю, тихую битву. И любопытство, кажется, побеждало. И тогда Эдди сам двинулся навстречу. Это было неловко, нерешительно, угловато. Он просто наклонил голову и прижал свои губы к губам Ричи, сразу закрыв глаза, как будто ожидая удара, взрыва, конца света. Это был поцелуй ребёнка. Невинный, испуганный, вопрошающий. Поцелуй, который спрашивал: «Это так? Это то самое?» Для Ричи же весь мир в тот миг перевернулся, остановился и начал вращаться в обратную сторону. Всё, что было до этого — все шутки, все страхи, все кошмары в ливневых стоках, все мечты о Калифорнийском солнце — рассыпалось в прах, развеялось, как дым. Не осталось ничего. Осталось только это: тепло чужих, но таких родных губ, их лёгкая, предательская дрожь, запах дешёвого мыла, пыли и чего-то неуловимого, чистого, что было сутью самого Эдди. И невероятная, дух захватывающая, ослепляющая правота происходящего. Да. Вот так. Вот оно. Он ответил. Осторожно, ладонь переместив с плеча на шею Эдди, нащупывая пульс, бешено, отчаянно стучащий под тонкой, горячей кожей. Он приоткрыл губы, приглашая, но не настаивая. И случилось второе чудо за этот вечер: Эдди ответил на приглашение. Его губы разомкнулись, дрогнули, и поцелуй из статичного, замершего прикосновения превратился во что-то живое, тёплое, влажное. Нервное. Неумелое. Лишённое всякой техники. Но настоящее. Самое настоящее, что было в жизни Ричи. Когда они оторвались, потому что лёгкие наконец взбунтовались и потребовали воздуха, лбы их соприкоснулись. Эдди тяжело дышал, его глаза были по-прежнему закрыты. — Я не знаю, что я делаю, — пробормотал он, и в его голосе была паника, но уже не та, что раньше. Не паника отвращения или омерзения. А паника человека, который сделал шаг в пропасть и только сейчас осознал, что летит. Паника первооткрывателя. — И я нет, — честно признался Ричи, и его губы растянулись в первой за сегодня, хрупкой, но абсолютно искренней улыбке. Он чувствовал её, эту улыбку, на своём лице, как что-то забытое, но родное. — Но знаешь что? Мы можем… выяснять это. Вместе. Не спеша. Минута за минутой. Он обнял Эдди, прижал к себе, ощутив всю его худощавость, всю его хрупкость. Эдди сначала замер, обмяк, потом его руки, висевшие всё это время плетьми, медленно, неуверенно поднялись и обхватили Ричи за спину. Он уткнулся лицом в его шею. Его тело, всегда такое собранное, подтянутое, вечно готовое к отпору, постепенно начало расслабляться, терять свою привычную броню, доверчиво и целиком вписываясь в объятия. Ричи смотрел через его плечо на пустую, застывшую в сумерках комнату, на коробки с прошлым, на пыльный, почти осязаемый луч заходящего солнца, который, пробиваясь сквозь щель в шторах, разрезал полумрак над покрытыми простынёй вещами. И понял с кристальной, обескураживающей ясностью: его автобус завтра в шесть утра может уехать пустым. Потому что всё, что ему было нужно, всё, ради чего стоило бороться и ради чего вообще стоило жить после всего того кошмара, всё, что составляло смысл, — дрожало сейчас в его объятиях. Смущённое, испуганное, растерянное, но выбравшее не оттолкнуть. Выбравшее довериться. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как сказать Бену, Билли, Беверли и всем остальным, что он остаётся. Не знал, что скажет своим родителям. Не знал, куда они с Эдди денутся, где будут жить, на что. Все эти практические вопросы висели где-то на периферии сознания, не имея пока ни малейшего веса. Но он знал одно, с абсолютной, не подлежащей сомнению уверенностью: отсчёт последнего дня, последних часов, последних минут — закончился. Он остановился. Прямо здесь, в пыльной гостиной дома Каспбраков, под безразличным взглядом призраков прошлого. Начиналось что-то новое. Их первое лето. Их первое настоящее, ничем не омрачённое лето. И первый шаг в эту новую, пугающую и безумно прекрасную жизнь они только что сделали. Вместе.